Читаем Коробки онлайн бесплатно

Мама собралась и уже совсем готова к отъезду. Но в воскресенье днем, в самый последний момент, она звонит и зовет нас к себе пообедать.

— Я отключила холодильник, — сообщает она. — Надо съесть курицу, пока не протухла.

Она просит нас прийти со своими тарелками и еще захватить вилки с ножами. Ведь посуду она уже упаковала.

— Приходи, поешь у меня напоследок, — говорит она. — И Джил приводи.

Я вешаю трубку и застреваю у окна, пытаясь сооб­разить, что теперь делать. Не получается. Тогда я по­ворачиваюсь к Джил и говорю:

— Мама зовет нас к себе, поесть вместе на прощание.

Джил сидит у стола с каталогом «Сирса» и подыс­кивает нам занавески. Разговор она, впрочем, слуша­ла. Корчит рожу.

— А нельзя не ходить? — спрашивает она. Потом загибает уголок страницы и закрывает каталог. Вздыхает. — Слушай, мы только за последний месяц ужинали у нее не то два, не то три раза. Она вообще когда-нибудь уедет?

Джил всегда говорит, что думает. Ей тридцать пять, прическа под мальчика, зарабатывает стрижкой со­бак. Прежде чем стать собачьим парикмахером — а ей это дело по душе, — она была матерью и домохозяй­кой. Потом все рухнуло. Ее первый муж умыкнул обо­их детей в Австралию. Второй муж, запойный пьяни­ца, пробил ей барабанную перепонку, а кончил тем, что свалился на машине с моста через реку Элуа. Стра­ховки на случай смерти у него не было, а страховки на случай порчи чужого имущества и подавно. Джил за­няла денег на похороны, а потом получила счет за ре­монт ограждения на мосту, представляете? Кроме то­го, ей приходилось платить за собственное лечение. Теперь-то она спокойно об этом рассказывает. Когда снова обрела равновесие. Но что касается моей ма­мочки, терпение у нее иссякло. У меня оно тоже ис­сякло. Но мне деваться некуда.

— Послезавтра она уезжает, — говорю я. — Слу­шай, Джил, не надо никаких одолжений. Хочешь ид­ти или нет?

Я уверяю ее, что мне лично все равно. Скажу, что у нее мигрень. А то мне впервые врать.

— Я пойду, — отвечает Джил. А потом встает и от­правляется в ванную, куда она обычно уходит злиться.

Мы с Джил живем вместе с прошлого августа, имен­но тогда мама и перебралась из Калифорнии сюда, в Лонгвью. Джил хотела порадоваться жизни. И как раз когда мы притирались друг к дружке, заявилась моя мамочка. Только этого нам не хватало. Джил сказала, что у нее так было с первой свекровью.

— От нее никак было не отвязаться, — объясни­ла Джил. — Ну, ты понимаешь. Она меня просто душила.

Откровенно говоря, моя матушка считает Джил нахалкой. С ее точки зрения, Джил — просто очеред­ная девица из целого ряда девиц, которые возника­ли в моей жизни после того, как меня бросила жена. И эта особа, подумать только, претендует на привя­занность, внимание и, возможно, даже на деньги, которые иначе достались бы ей. Заслуживает эта особа уважения? Никоим образом. Я помню — такое не забывается, — как она обозвала мою жену шлюхой еще до того, как мы поженились, а потом снова обо­звала ее шлюхой через пятнадцать лет, когда она уш­ла от меня к другому.

При встречах мама и Джил ведут себя вполне дру­желюбно. Целуются, здороваясь и прощаясь. Обсуж­дают удачные покупки. И все же каждого визита к моей матушке Джил ждет с ужасом. Говорит, мама высасывает из нее все соки. Якобы вечно она всем и всеми недовольна, и не мешало бы ей найти себе ка­кую-нибудь отдушину, как это обычно делают ее ро­весницы. Вроде вязания крючком, или карточных игр в клубе для престарелых, ходила бы чаще в цер­ковь. Да что угодно пусть делает, лишь бы оставила нас в покое. Но моя мамочка нашла другой выход. Она заявила, что уезжает обратно в Калифорнию. Провались он, этот городок, со всеми его обитателя­ми. В нем ведь жить невозможно! Она тут ни за что не останется, даже если ей предложат задаром квар­тиру и шесть таких же впридачу.

Приняв это решение, она дня через два сложила все вещи в коробки. Дело было в прошлом январе. Ну, может, в феврале. Словом, прошлой зимой. Сейчас конец июня. Уже несколько месяцев весь ее дом за­ставлен коробками. Чтобы попасть из комнаты в ком­нату, приходится их обходить или через них переша­гивать. Стыдно, когда мать живет в таких условиях.

Через некоторое время, минут через десять, Джил выходит из ванной. Я отыскал чинарик и пы­таюсь его докурить, прихлебывая безалкогольное пиво и наблюдая, как сосед меняет масло в машине. Джил на меня не смотрит. Она идет прямиком на кухню и собирает тарелки, ложки и вилки в бумаж­ный пакет. Когда она возвращается в комнату, я встаю, и мы обнимаемся.

— Всё в порядке, — говорит Джил.

Интересно, что там такое в порядке. На мой взгляд, всё совсем не в порядке. Но она не отпускает меня и гладит по плечу. От нее пахнет собачьим шампунем. Она приносит этот запах с работы. Он повсюду. Даже в постели. Еще погладила. А потом мы садимся в ма­шину и едем на другой конец города к моей маме.

Городок наш мне нравится. Поначалу он мне не по­казался. По вечерам заняться было нечем, а я был один. Потом мы познакомились с Джил. Скоро, всего через месяц, она перевезла ко мне свои вещи, и мы стали жить вместе. Никаких далеких планов не строи­ли. Нам было хорошо, у нас все складывалось. Мы твердили друг дружке: наконец-то повезло. А у моей мамочки в жизни как раз приключился застой. Вот она и написала мне, и заявила, что собирается переез­жать сюда. Я написал в ответ, что, по-моему, это она глупо придумала. Я уведомил ее, что зимой погода здесь хуже некуда. Я сообщил, что совсем рядом с го­родом строят тюрьму. Я предупредил, что летом тут не продохнешь от туристов. Но она сделала вид, что не получала моих писем, и все равно прикатила. А по­том, не прожив и месяца, заявила, что тут просто от­вратительно. И все так перевернула, будто это я заста­вил ее сюда перебраться, и это я виноват в том, что ей здесь так паршиво. Она начала названивать мне и при­читать, как все ужасно. «Внушает чувство вины», — вот что говорит на этот счет Джил. Мама ворчала, что ав­тобусы у нас ходят как попало, а водители все хамы. А какая публика в клубе для престарелых — она, знае­те ли, не в казино пришла. «Провались они все пропа­дом, — бурчала она, — вместе со своими дурацкими картами». Продавцы в супермаркете не улыбаются, механикам в автосервисе дела нет ни до нее, ни до ее машины. А с ее домохозяином Ларри Хэдлоком и во­обще все понятно. Она прозвала его Король Ларри. «Он считает, что раз у него есть пара лачуг для сдачи внаем и немного денег, то он лучше всех. Глаза бы мои его не видели!»

В августе, когда она приехала, было очень жарко, а в сентябре зарядили дожди. Лило почти каждый день. В октябре похолодало. В ноябре и декабре ле­жал снег. Но еще задолго до этого мама заладила ха­ять всё и всех, скоро я уже был сыт по горло и нако­нец сказал ей об этом напрямую.

Она заплакала, я ее утешил и подумал, что на этом всё кончится. Но через несколько дней она снова за­вела ту же волынку. Перед самым Рождеством она позвонила спросить, когда я приеду ее поздравить. Сказала, что сама она елку не наряжала и не собира­ется. А потом такое сказанула... Заявила мне, что ес­ли погода не улучшится, она покончит с собой.

— Не говори глупостей, — сказал я.

— Это не глупости, сынок, — возразила она. — В гро­бу я видела этот городок, только оттуда и готова на него смотреть. Мне тут у вас осточертело. Не знаю, зачем я сюда переехала. Поскорее бы помереть, что­бы больше не мучиться.

Я помню, что молчал в трубку и смотрел на мужи­ка, который сидел на столбе и чинил провода. На голову ему падал снег. Как раз в этот момент он накло­нился, держал его только страховочный пояс. А вдруг свалится, подумал я. Я понятия не имел, что гово­рить дальше. Но надо же что-то сказать. Чувства у меня были совсем не сыновние, в таких и призна­ваться-то стыдно.

— Ты же моя мать, — промямлил я наконец. — Чем я могу тебе помочь?

— Да уж чем тут поможешь, сынок, — вздохнула она. — Было время, когда можно было помочь. А те­перь уже поздно. Я так надеялась тут прижиться. Ду­мала, мы будем ездить на пикники и выбираться за город. Да какое там. Тебя не дозовешься. Вы всё ра­ботаете, и ты, и Джил. Дома тебя нет. А если дома, вечно трубку с телефона снимаете, чтобы никто не дозвонился. Я тебя совсем не вижу.

— Это неправда, — вставил я. Это и было неправ­дой. Но она продолжала, будто и не слышала. Мо­жет, действительно не слышала.

— И потом, эта погода для меня просто смерть. Ка­кие тут холода. Мог бы предупредить, что у вас тут се­верный полюс. Я бы тогда ни за что не приехала. Я хо­чу назад в Калифорнию, сынок. Там мне хоть есть куда пойти. А здесь у вас такая тоска. В Калифорнии вокруг люди. Там хоть есть друзья, которые мною интересу­ются. А тут всем наплевать. В общем, я теперь только об одном молюсь — дотянуть до июня. Если я столько проживу, если доживу до июня, я уеду отсюда навсегда. Такого гнусного места мне еще не попадалось.

Что на это скажешь? Вот и я не знал, что сказать. Даже говорить о погоде не имело смысла. Она бы за­велась еще сильнее. Мы попрощались и повесили трубки.

Другие люди, как приходит лето, отправляются в отпуск, а моя м.ама меняет место жительства. Началось это много лет назад, тогда отец потерял работу. Когда это произошло — его уволили, — они продали дом, будто так и надо было, и двинулись туда, где, по их понятиям, будет получше. Выяснилось, что и там тоже ничего хорошего. Переехали снова. Потом еще и еще. Они жили в съемных домах, квартирах, трейлерах, даже в мотелях. Они продолжали переез­жать, и с каждым переездом багажа у них станови­лось все меньше. Два раза они оказывались в город­ке, где я тогда жил. Ненадолго застревали у нас с же­ной, а потом двигались дальше. Это напоминало миграцию животных, правда, происходило это со­вершенно спонтанно. Они переезжали на протяже­нии многих лет, иногда даже выбираясь за пределы штата — им казалось, там трава зеленее. Но, в основ­ном, они кочевали по северной Калифорнии. По­том папа умер, и я понадеялся, что мама бросит скитаться и где-нибудь осядет. Не тут-то было. Она продолжала переезжать. Я предложил ей сходить к психиатру. Даже пообещал оплатить этот визит. Она и слышать не захотела. Собрала вещи и переехала подальше. А я тогда совсем дошел до ручки, иначе и не заикнулся бы о психиатре.

Мама вечно то складывает, то раскладывает ве­щи. Иногда ей случалось переезжать два-три раза в год. Она всегда поносила то место, откуда уезжа­ет, и расхваливала то, куда едет. Ее почта теря­лась, пенсионные чеки присылали не туда, и она часами писала письма, пытаясь распутать всю эту неразбериху. Случалось, что она перебиралась в соседний дом, а потом, через месяц, возвращалась в старый, только на другой этаж, с другим видом из окна. Вот почему когда она перебралась сюда, я заранее снял ей домик и проследил, чтобы его об­ставили по ее вкусу.

— Без этих переездов она сразу умрет, — сказала Джил. — Ей будет просто незачем жить. Это у нее, на­верное, такой странный способ получать от жизни удовольствие.

Насчет удовольствия — не знаю, но Джил боится, что мама впадает в маразм. Мне тоже так кажется. Но как сообщить такое собственной матери? И если это так, что мне-то делать? Маразм не помешает ей затеять очередной переезд.

Когда мы подъезжаем, она уже ждет у задней две­ри. Ей семьдесят лет, голова седая, оправа очков вся в стразах, за всю жизнь не болела ни дня. Она обни­мает Джил, потом меня. Глаза блестят, как будто она выпила. Только она не пьет. И не пьет уже давно, с тех пор, как умер папа. Пообнимавшись, мы входим в дом. Около пяти вечера. Я унюхал, чем пахнет из кухни, и вспомнил, что с утра ничего не ел. Запал у меня кончился.

— Очень есть хочется, — говорю я.

— Как аппетитно пахнет, — говорит Джил.

— Надеюсь, и на вкус ничего, — говорит мама. — Надеюсь, курица протушилась. — Она снимает крышку со сковородки и прокалывает куриную груд­ку вилкой. — Терпеть не могу недоваренную курицу. Кажется, готово. Давайте, садитесь. Кто куда хочет. Никак не привыкну к этой плите. Конфорки слиш­ком быстро нагреваются. Не люблю электрических плит, и никогда не любила. Сбрось эти тряпки со стула, Джил. Живу тут, как какая-то цыганка. Слава богу, скоро это кончится. — Она замечает, что я ищу пепельницу. — У тебя за спиной. На подоконнике, сынок. Пока ты не сел, налей-ка нам пепси-колы. Придется вам пить из бумажных стаканов. Забыла сказать, чтобы вы принесли стаканы. Пепси-кола не очень теплая? Льда у меня нет. Эта морозилка совсем не морозит. Она никуда не годится. Мороже­ное превращается в жижу. В жизни у меня не было такой паршивой морозилки.

Она перекладывает курицу на блюдо и ставит блюдо на стол, вместе с фасолью, капустным сала­том и белым хлебом. Потом осматривается, прове­ряет, не забыла ли чего. Соль и перец!

— Садитесь, — командует она.

Мы подвигаем стулья к столу, Джил достает из па­кета тарелки и передает нам по кругу.

— А где вы будете жить, когда переберетесь назад? — спрашивает она. — Уже подыскали место?

Мама передает Джил блюдо с курицей и говорит:

— Я написала своей бывшей домохозяйке. Она от­ветила, что у нее есть для меня квартирка на втором этаже. Дом совсем близко от автобусной остановки, вокруг полно магазинов. Рядом банк и огромный су­пермаркет, «Сейфуэй». Прекрасное место. Сама не пойму, зачем я оттуда уехала.

Договорив, она накладывает себе салата.

— Почему, правда, вы оттуда уехали? — интересует­ся Джил. — Раз уж там такое замечательное место.

Она берет со своей тарелки куриную ножку, раз­глядывает ее и откусывает кусочек: