Читаем Корень проблемы онлайн бесплатно

— Вы меня узнаете? Я — судья Сильвия Конти.

Мужчина сидел, опустив голову, сосредоточив все внимание на листке бумаги, который он складывал, сгибал и вновь тщательно разглаживал. Ему было лет пятьдесят, одет в темный костюм, но без галстука, длинные черные волосы гладко зачесаны назад — волосок к волоску. Он поднял голову. На губах его блуждала еле уловимая, растерянная, детская улыбка. Он поглядел на Сильвию, словно видел ее впервые. Но это было вовсе не так, ибо Тано Каридди прекрасно знал, кто перед ним.

— Очень приятно…

Он вновь опустил голову, продолжая колдовать над бумажным листком.

Сильвия сильно похудела. Последние полгода она работала как одержимая, не давая себе ни дня передышки. Она держалась на одних нервах. И еще силу ей придавало обещание, которое она дала себе тем мартовским утром на хмуром больничном дворе над безжизненным телом комиссара Коррадо Каттани.

— Послушай, брось придуриваться. Со мной этот номер не пройдет. Я-то знаю, что ты не сумасшедший.

Тано отвечал еле слышно, взгляд его был устремлен куда-то в пространство.

— Я болен. Прошу вас относиться ко мне с уважением…

— Ты убийца. Ты убил свою жену. А теперь прикидываешься психом, надеясь, что рано или поздно все понемногу уляжется, и тогда ты…

Тано перебил ее:

— Все уже улеглось. У меня теперь на душе спокойно.

Камера в миланском суде была тесная, освещали ее лампы дневного света. По бокам стояли скамьи, посередине стол, на стене — рукомойник. В этой камере заключенные находились недолго — только во время судебного процесса, в промежутках между заседаниями.

Сильвия сделала шаг вперед — к скамье, на которой сидел Тано.

— Я пришла сюда, чтобы предложить тебе сделку. Суд подходит к концу, тебя приговорят к пожизненному заключению, У тебя только один шанс спастись ты единственный, кто непосредственно имел дело с Эспинозой. Ты еще можешь выступить против него свидетелем. А в обмен я добьюсь для тебя сокращения срока приговора.

Тано дотронулся рукой до лба.

— Мой приговор вот здесь, и вы ничем не можете мне помочь.

Сказав это, он встал и подошел к ней, На ладони у него лежала игрушка, которую он мастерил: бумажная бабочка. Крылья у нее были широко распростерты. Казалось, она вот-вот взлетит.

— Возьмите. Она красивая. Я над ней целый день трудился.

Председатель суда зачитал приговор к вечеру того же дня. Его слова разносились гулко в тишине зала, переполненного адвокатами и журналистами. Все поднялись со своих мест и слушали стоя. Также и Сильвия с полицейскими агентами Куадри и Треви — своими самыми преданными сотрудниками, молодыми парнями, которым обоим вместе не было и шестидесяти. Только один человек остался сидеть, как сидел, причем с самым равнодушным видом, за решеткой железной клетки для подсудимых: Тано Каридди.

Сильвия, холодея, выслушала приговор.

Значит, Тано и Эспиноза все-таки вновь победили, Ценой жизни всех, кто пытался их остановить. Ценой жизни Эстер, на которой Тано женился и которую убил лишь за то, что она осмелилась восстать против его преступной гонки за деньгами и властью. Ценой жизни Каттани, ибо он у Эспинозы стоял костью в горле, постоянно мешая и угрожая. Представлял для него препятствие, которое надо было смести, уничтожить любым способом.

Маленький личный самолет рулил по полосе, ведущей к зданию в той части Линате[2], которая предназначена для «очень важных лиц». Остановился и тотчас выключил моторы. Открылась дверца, и в проеме появился Антонио Эспиноза. Воротник его дорогого бежевого пальто из ворсистой шерсти был поднят. Он огляделся вокруг, потом спустился по трапу. На последней ступеньке увидел перед собой Куадри, показывавшего ему свой значок.

— Синьор Эспиноза, пожалуйста, следуйте за мной. Речь идет о проверке.

Эспиноза не вымолвил ни слова. Пошел вслед за полицейским, будто это был швейцар, провожающий его в зал заседаний правления какой-нибудь фирмы.

Куадри распахнул дверь одного из кабинетов и пропустил его вперед.

Эспиноза увидел перед собой женщину и узнал Си ль вию, На ней был светлый плащ, брюки, невысокие сапожки. Волосы, как всегда, собраны сзади в пучок.

Эспиноза посмотрел на нее, не выказав удивления.

— Наверно, нам ни к чему представляться друг другу, Это что: допрос или арест?

Сильвия посмотрела ему прямо в глаза. Светлые, холодные, как лед, в которых застыло презрение.

— Нет. Закон гласит, что друзья мафии необязательно сами являются мафиози. Иначе вы поостереглись бы возвращаться в Италию.

— Тем более что я подвергаюсь несправедливому преследованию со стороны предубежденной против меня и ослепленной горем судьи. Однако, несмотря ни на что, я не сержусь на вас: я знаю, что вы были очень привязаны к комиссару Каттани.

— Вы уверены, что выиграли, не так ли?

Эспиноза снял очки.

— Единственное, что я точно знаю: вы проиграли.

Сильвия не поддалась на попытку вывести ее из себя. С трудом сдержавшись, она ответила;

— Следствие по делу об убийстве Каттани еще не закончено. Еще есть время. И я не успокоюсь. Более того: я бросаю вам вызов. Достаточно одного вашего ложного шага, и я вас сразу упрячу на всю жизнь за решетку.

Эспиноза улыбнулся.

— Я слышал, вы добились перевода на Сицилию. Могу предположить, чтобы охотиться за мафиози. Почему бы вам не оставить меня в покое?

— Не надейтесь, я вас не оставлю в покое.

Эспиноза счел, что эта встреча слишком затянулась.

— Должно быть, очень приятно, когда у тебя есть светлые идеалы, когда веришь в непреходящие ценности, видишь впереди безбрежные горизонты. Мой же горизонт поддается регулировке. Применительно к наличествующим условиям. Оттого-то мне и удалось выжить.

Он направился к двери и оглянулся, чтобы бросить на нее последний взгляд.

— И, уверен, переживу также и вас.

В одиннадцать часов солнце уже стояло высоко в небе. Мазино взглянул на бурно вздымающиеся волны за серым бетонным ограждением Пунта-Раизи[3]. Свежий ветер с моря раздувал полы его плаща. Он сошел с трапа ДК-9 и направился пешком к зданию аэровокзала.

Он вылетел из Нью-Йорка накануне в шесть часов вечера. Сегодня в восемь утра приземлился в Милане, чтобы пересесть на другой самолет. Багажа у него не было, если не считать коричневого кожаного кейса. Это ему помогло быстро пройти таможенный досмотр.

Автоматически открывающиеся стеклянные двери зала прибытия распахнулись, в лицо Мазино ударила струя воздуха. Он сделал несколько шагов и остановился. Поставил на землю «дипломат», снял очки в черепаховой оправе, протер платком стекла.

Эльзи стояла у стойки компании проката автомобилей. На ней был жакет кремового цвета и черная короткая юбка. Собранные на затылке волосы заколоты гребенкой. Руки ее сжимали ремешок висевшей через плечо сумки. Она увидела Мазино, но не произнесла ни слова.

Мазино тоже увидел ее и несмело улыбнулся. Он купил букетик фиалок у девочки, сновавшей с плетеной корзинкой в толпе ожидающих. Заплатил бумажкой в десять долларов. Потом догнал Эльзи у автостоянки.

Водитель одного из стоявших там автобусов поглядел на этого неуверенно державшегося молодого человека в очках и плаще, робко протягивавшего букетик фиалок высокой элегантной женщине, смуглой и длинноногой. Он задержался взглядом на этой даме, взявшей букетик совершенно равнодушно. А смущенный юноша уселся в машину рядом с шофером, поставив чемоданчик себе под ноги. Видел водитель и как их «альфа» — спортивная модель — пробралась среди других машин и развернулась. И последнее, что он заметил: машина скрылась за поворотом дороги, ведущей на автостраду на Палермо.

Было четыре часа пополудни. Эльзи из окна второго этажа виллы увидела приближающийся «Мерседес» на крутом повороте ведущей к воротам асфальтированной дороги. Поверх короткой черной шелковой комбинации она накинула белый халат и спустилась в гостиную.

Дверь отворилась. Миммо шагнул ей навстречу со своим всегдашним уверенным видом сорокалетнего удачливого менеджера и обнял ее. Эльзи почувствовала прикосновение к голым ногам легкой шерстяной ткани его костюма и с досадливым жестом отодвинулась, упершись руками ему в грудь.

— Нет, Миммо, подожди…

Миммо прижал ее к себе. Начал целовать в шею. Потом вдруг отпустил. Пристально посмотрел ей в глаза, чтобы понять, что с ней.

— Ты вся дрожишь…

Эльзи потупилась.

— Это ты виноват.

Букетик фиалок стоял в бокале с водой посередине стола. Миммо взял бокал с цветами, повертел в руках и бросил на пол.

— Не люблю я лиловый цвет. Он напоминает мне о Великом посте.

Эльзи бросила взгляд на рассыпанные на паркете, между ковром и креслом, фиалки и осколки бокала.

И в этот момент Миммо заметил выросшую на пороге гостиной мужскую фигуру. Увидел направленный на него пистолет с надетым на ствол глушителем.

Мазино выстрелил четыре раза.

Миммо отбросило к стене. Пули пробили ему грудную клетку — от солнечного сплетения до самой шеи, все около грудной кости.

Падая навзничь, он опрокинул лампу и стул.

В тот вечер Эльзи начала свой номер с десятиминутным опозданием. Она сосредоточила все внимание на музыке, стараясь ничего перед собой не видеть. Больше всего ей хотелось избежать взглядов посетителей, скрытых полумраком, окутывавшим столики «Частного клуба».

Сначала она освободилась от лифа и сразу ощутила сырой и пропитанный табачным дымом воздух зала, словно прилипавший к коже ее обнаженных грудей. Потом дала тихонько соскользнуть с бедер и ног также и крошечным трусикам.

И тут она почувствовала на себе взгляды клиентов, хлеставшие ее по нагому телу словно пощечины. И различила в темноте зала физиономию Аннибале Корво.

Эльзи устремила на него пристальный взгляд. Еле заметно кивнула утвердительно головой.

Корво ответил точно таким же незаметным кивком.

Потом довольное лицо Корво и все остальное вокруг расплылось и утонуло в наполнивших ей глаза слезах.

«Объявляется посадка на рейс 740 Рим — Нью-Йорк, выход номер шесть…»

Мазино окинул взглядом ярко освещенную взлетную полосу и пассажиров, уже направившихся к самолету. Проглотил последний кусочек трубочки с кремом и облизал сладкие пальцы. Потом опустил жетон в телефон-автомат и набрал номер.

После четвертого гудка на другом конце провода ответил мужской голос:

— Кто говорит?

— Это барон Джованни Линори?

— Да, это я, но кто говорит?

— Я хотел вам сообщить, что ваш сын Миммо сегодня вечером плохо себя почувствовал. Не ждите его. Сегодня он домой не вернется.

Барон Линори сменил тон, голос зазвучал агрессивно.

— Да с кем я говорю? Где находится Миммо?

— А ну-ка давай на два тона ниже, мне не нравится, когда так громко орут!

Голос вновь зазвучал спокойно, уступчиво:

— Что я должен сделать?

— Ты, барон, сам прекрасно знаешь, что надо сделать.

Павильон находился в конце 125-й улицы, на самом берегу Гудзона.

Картины, керамика, статуи, драгоценности были выставлены у последней из ржавых решетчатых опор, на которых держалась железная крыша этого павильона-ангара. Стулья для немногочисленных приглашенных были расставлены подле горы ящиков, отгораживавшей пространство для торгов. Ведущий аукцион внимательно следил за предложениями. За спиной у него на мольберте красовалось полотно «Усекновение главы Святого Павла» предположительно кисти Караваджо.

Калоджеро Барретта словно нехотя поднял руку. Движение к тому же затруднял синий блейзер из блестящей ткани, с трудом вмещавший его широкие плечи и толстый живот.

Аукционист заметил вытянутую руку и кивнул:

— Триста пятьдесят.

Пожилая дама с маленькой сумочкой на коленях посмотрела на Барретту и тоже подняла руку. Аукционист указал на нее:

— Четыреста тысяч, господа.

В глубине ангара показался Мазино. Пробравшись между стульями, он подошел к Барретте. Сел рядом и наклонился к старику:

— Желаю доброго здоровья, дон Калоджеро. Барретта узнал его и улыбнулся, расцеловал Мазино в обе щеки, как сына.

— Мазино, мне тебя очень не хватало. Как прошла поездка? Расскажи-ка.

Мазино снял очки и принялся протирать стекла платочком.

— Я встретил нашего общего знакомого. Передал ему привет от семьи.

— И что он сказал?

— А что он мог сказать? Так обрадовался, что у него дух перехватило.

Барретта легонько похлопал его по колену.

— Молодец, Мазино, молодец. На Сицилии будут довольны.

Аукционист окинул взглядом зал и помахал в воздухе молоточком.

— Семьсот тысяч долларов… Раз… и два… и три… Продано!

Потом налил себе воды промочить горло и увидел мужчину атлетического сложения, в пиджаке и при галстуке, приближающегося к нему решительным шагом.

Подойдя, незнакомец что-то шепнул ему на ухо. Аукционист отошел в сторону. Мужчина взял микрофон.

— А теперь, господа, после «Усекновения» Караваджо еще одно произведение искусства, представляющее большой интерес, хотя и очень маленькое по размеру.

И достав из кармана значок, высоко поднял над собой, показывая присутствующим.

— Видите эту изящную миниатюру конца двадцатого века? Это произведение работы Отдела по борьбе с наркотиками, а я капитан Барт. Всем оставаться на своих местах, это полицейская облава!

В ангар стремительно вбежали десятка два полицейских с автоматами. Барретта вскочил со стула, лицо его исказилось от ярости.

— Вонючки, мерзавцы! А ордер у вас есть? И какому только идиоту пришла в голову такая замечательная идея?

Двое полицейских заставили его сесть. Симон взглянул ему в лицо.

— Мне! И эту сцену я приготовил для тебя, Калоджеро Барретта! Ведь тут у нас ты самая главная «звезда»!

Буксир стоял на якоре у дальнего пустынного причала Бруклина. Назывался он «Простодушный». Его рубка и труба, окрашенные в черные и желтые полосы, закрывали вид на город на той стороне реки, но не могли заслонить небоскребы Уолл-стрит. Оранжевые отблески солнца играли на стеклах Твин-Тауэрс — «Башен-Близнецов».

Симон заложил руки в карманы и молча прохаживался по причалу. Дон Калоджеро примостился на одном из железных битенгов, к которым были привязаны швартовы «Простодушного», и говорил, высоко задрав голову: