Читаем Корень мандрагоры онлайн бесплатно

Я лежал посреди долины предгорья и смотрел на Казыгурт, эту жемчужину Небесных Гор, точнее, их западного хребта с гро–мыхающим названием Каратау. Тянь-шаньское небо было про–сторным, его границы, казалось, достигали Луны, и только во–круг Казыгурта клубился туман. Гора выжимала атмосферу, доила ее и наматывала на свою вершину густой молочный пар. Эта красота могла раздавить. Но я все равно смотрел, впиты–вал, насыщался, потому что уже через час, а может, через се–кунду мое существование могло прекратиться. Я хотел забрать эту красоту с собой, забрать в тот, другой мир.

Я пытался вспомнить, как и почему все началось. Мне каза–лось, это важно понять, хотя я и не знал, зачем. Клубящийся вокруг вершины Казыгурта туман отсылал мою память в про–шлое, где-то там были ориентиры, зацепки. А по моим венам, артериям, капиллярам кровь разносила средневековую магию, и я отдавал себе отчет, что все это может закончиться плохо. Смерть была одним из вариантов развития событий, вернее, их завершением. Смерть была вполне возможна. Сердце, спя–тившее от обилия чужеродных алкалоидов, могло просто послать своего хозяина к чертям и отрубиться. А если бы запаса проч–ности у двигателя хватило и организм переборол бы весь тот яд, которым Мара меня накачивал, еще не факт, что выдержал бы разум. Второй вариант: существование с расплавленным мозгом, безумие до конца своих дней.

Я очень надеялся, что теория Мары верна и эксперимент даст именно те результаты, которых мы ожидали. Мара… Да, все на–чалось с него. То есть все началось гораздо раньше – может быть, в школе, в армии или институте. А может, в далеком дет–стве, когда шестилетним пацаном я напоролся на ржавый гвоздь… Но все те истории сформировали меня, это было мое становление, моя подготовка. По большому счету я жил лишь для того, чтобы Мара смог осуществить свой эксперимент, –теперь я понимал это совершенно определенно. Мара появил–ся в моей жизни, неся перед собой, словно знамя, идею рево–люции духа, и таймер апокалипсической бомбы включился и начал отсчитывать человечеству последние дни. Именно с это–го началась повесть о закате цивилизации. Мы были молоды, беспечны и достаточно безумны, чтобы не только желать изме–нить мир, но и пытаться это сделать.

Я все еще лежал в долине предгорья, слушал шорох ветра в траве, смотрел на гору с белоснежной шапкой облаков и вспо–минал события двухмесячной давности. Кто бы мог подумать! Как все было просто и даже обыденно… Марихуановое облако над журнальным столиком текло и менялось, почти так же, как туман на вершине Казыгурта, – вот почему я смог вспомнить точку отсчета. И Мара сказал тогда ключевые слова: «Замоч–ная скважина». Простые слова, но в них наш воинствующий фи–лософ вложил новый, убийственный смысл.

Вибрация голосовых связок, воспринимаемая людьми как речь, требует воздушного потока, выпускаемого легкими. Мара же пытался говорить, стараясь по максимуму удержать внутри марихуановый дым. От этого его речь походила на вещание радиоприемника: скрипучая, с частыми короткими задержками. Я подумал, что так может говорить человек, которому перетянули веревкой гениталии, но до состояния беспричинного хохота я еще не дошел, а потому молча и со–средоточенно внимал его словам. Мара наставлял:

– Представь, что все наши органы чувств – всего лишь за–мочная скважина, через которую мы смотрим на мир. Ну, не только смотрим, а еще слушаем, нюхаем, ну и все, что мы там еще делаем… В смысле ощущений. Понимаешь, о чем речь? А теперь представь, что кто-то снес перед тобой дверь вместе с замком и той замочной скважиной, через которую ты пытался чего-то там подглядеть. Тебе башку оторвет, парень! Ты даже представить себе не можешь, что ты там увидишь!

– Ты это… не грузи, – тихонько попросил Кислый, но никто не обратил на него внимания.

Я принял косяк, затянулся и попытался представить то, о чем вещала радиостанция Мары. Сказать откровенно, ничего осо–бенного мое воображение не рисовало. Вернее, я отчетливо представил себя стоящим перед дверным проемом. Дверь была сорвана с петель и лежала возле моих ног, плоскость стены во–круг проема была темно-зеленого цвета и обильно украшена трещинами, надписями черным маркером и бороздами от гвоз–дя или еще чего-то острого. Но что было за дверным проемом, мне разглядеть не удавалось. Мое воображение останавлива–лось на пороге и переступить его категорически отказывалось –все, что было дальше, растворялось в непроглядной черноте. Отчего-то я был уверен, что там ничего нет, но разум говорил, что так быть не может: если я что-то видел сквозь замочную скважи–ну, то по крайней мере это же должен был увидеть и в открытую дверь. Следом я подумал, что и в замочную скважину ничего особенного не видел. Да и вообще, смотрел ли я сквозь нее?..

Я выдохнул и передал «жезл» нашей эстафеты Кислому, пы–таясь разобраться в сложнейшей словесной головоломке: дверь, замочная скважина, непроглядная муть. Кислый затянул–ся с присвистом, так жадно, что у него глаза полезли наружу. Он поспешно передал Маре «торпеду», а сам почти весь сполз со стула, пытаясь найти наиболее комфортное положение тела, чтобы как можно дольше удерживать в легких дым. В следую–щее мгновение Кислый свалился на пол. Из-под стола донесся глухой кашель.

Марихуановое облако висело над журнальным столиком. Дым медленно закручивался в шершавые вихри, рисовал едва различимые спирали, смахивающие на ураганы в атмос–фере Юпитера, извивался кривыми Безье, а то вдруг проры–вался тоннелями чистого воздуха, чтобы тут же сомкнуться снова. Облако текло и менялось…

Косяк, замыкая треугольник, снова вернулся ко мне. При–шлось прервать созерцание скоротечности пространственно-временного континуума. Я сделал добрый «пас», покопался в памяти, отыскивая последнюю тему беседы, вспомнил про дверь и замочную скважину, сказал:

– Мара, я ничего там не вижу.

– Где? – поинтересовался тот.

– О чем ты, Гвоздь? – сквозь слезы пропищал из-под стола Кислый.

Должно быть, я надолго задержался в помещении с зелены–ми стенами. Или это марихуановое облако украло время?..

– За дверным проемом, – пояснил я.

– За каким еще проемом, парень?

– Так… Стоп. Ты мне о чем только что говорил?

– А-а-а… Так вот, эта штуковина… Представь, что все наши органы чувств – всего лишь замочная скважина, через кото–рую мы смотрим на мир…

Мне показалось, что я уже это слышал, но голос Мары зву–чал так, словно ему ремнем перетянули яйца. Я перебил его:

– Мара, будешь так накуриваться, сделаешься кастратом!

А потом меня согнуло пополам, и наружу вырвался Ниагар–ский водопад хохота.

– Во, Гвоздя торкнуло, – с завистью сказал Кислый, выгля–дывая из-под стола, и добавил к моему потоку тоненький ручеек визгливого смеха. Кислый даже ржал на халяву.

Я смеялся долго и качественно, так, что скулы свела судоро–га, а мышцы живота отказывались разогнуть туловище. Нако–нец я ладонями собрал щеки в кучу, то есть вернул их на место, и приказал себе успокоиться. Где-то внизу тихонько повизги–вал Кислый. Мара добивал «пятку» и спокойно поглядывал на меня. Я спросил его:

– Так что там про дверь?

– В следующий раз, парень. Сегодня ты уже не в состоянии адекватно воспринимать информацию. Пока что достаточно, если ты просто запомнишь: все, что мы видим и чувствуем, –всего лишь жалкая толика того, что есть на самом деле.

Минут пятнадцать я размышлял над замечанием Мары на–счет того, что информации на сегодня мне более чем достаточ–но, и наконец решил, что это вполне справедливо.

ГВОЗДЬ

Если разбирать мою жизнь по полочкам, то вряд ли там най–дется что-то из ряда вон выходящее. Окончил школу, подался в институт, провалил экзамены, пошел исполнять почетный долг –защищать отечество. После армии опять в институт, на этот раз удачно, ну и пять лет студенческой жизни. На третьем курсе осоз–нал, что жизнь самостоятельного человека стоит денег, а пото–му устроился на полставки сразу в две малюсенькие конторы –присматривать за компьютерами. По окончании вуза нашел работу уже в серьезной организации, которая специализиро–валась на монтаже и обслуживании телевизионных и компью–терных сетей. Один раз готов был жениться, один раз похоро–нил отца. В смысле, не потому, что мой отец мог умереть больше одного раза, а потому, что такая вещь, как организация похо–рон близкого человека, в моей жизни случилась единожды. И слава богу.

История жизни человека в базе данных его памяти распо–лагается вовсе не в хронологическом порядке и даже не по событийной насыщенности пережитого. Самые яркие впечат–ления – открытия, которые меняют мировоззрение. Именно их будешь отчетливо помнить до конца своих дней. Вот, на–пример, помню себя шестилетнего, висящего на ржавом гвоз–де. Очень яркое воспоминание, четкое и детальное в ощуще–ниях.

Было теплое воскресенье начала августа, мы с дворовы–ми ребятами лазили по какой-то конструкции из металла и дерева. Возможно, это были строительные леса, брошенные рабочими за ненадобностью или ветхостью, – я уже не по–мню точно.

Так вот, я спускался вниз, уже почти добрался до земли, но тут гнилая деревяшка под моей ногой треснула, и я всей мас–сой своего тела напоролся на ржавый гвоздь, торчащий, слов–но рыболовный крючок. Старая железка вошла в ляжку левой ноги и уперлась в кость. Боль была ослепительной. Казалось, что в моей голове взорвалась бомба. У меня помутнело в гла–зах, вдруг стало нечем дышать, но каким-то чудом я не выпус–тил из рук доску, за которую держался, иначе я бы распорол ногу до самой ягодицы. Только несколько секунд спустя, как только смог глотнуть воздуха, я начал орать. Товарищи, в ужа–се от происходящего, кинулись кто куда. Возможно, звать взрослых. Я отчаянно трепыхался, но выбраться из этого кап–кана мне никак не удавалось. И вот это ощущение – ограни–ченности собственных возможностей – было страшнее боли. Инстинкт самосохранения говорил мне, что надо просто сняться с крючка и все закончится, но… мне не хватало для этого физических сил. Я был объят ужасом из-за невозмож–ности исправить ситуацию. И этот ужас привел меня в оцепе–нение. Слезы застилали глаза и ручьями текли по щекам. Это даже плачем назвать было трудно – горные реки безысход–ности и отчаяния. Нога горела огнем, с каждой секундой ста–новилось все больнее и больнее. И вокруг – в пределах до–сягаемости моего зрения, моего крика и моего страха – не было ни одной живой души.

Есть две категории людей: те, кто верит в себя, и те, кто ве–рит в других. Младенчество – первые годы жизни – учит нас верить в других. Прежде всего в своих родителей, потому что ребенок полностью от них зависит. Но случаются ситуации, ког–да эту зависимость приходится пересмотреть. Я, ревущий ше–стилетний мальчишка, висел на ржавом гвозде и чувствовал, что никто мне не поможет. В эту минуту верить в других было нелепо и даже опасно. Разумеется, я не анализировал ситуа–цию, да и слова такого – «анализ» – еще не знал. Просто мне было невыносимо больно и до безумия страшно, а рядом не было никого. Даже родителей. И то, что теперь можно облечь в конкретные слова, создать информационную структуру, по–нятную окружающим, как сказал бы Мара, тогда я просто чув–ствовал на уровне невербальных образов. И это понимание было очень похоже на одиночество. На то одиночество, когда ты с этим миром один на один – без друзей, без родных, без союзников.

И вот тогда во мне появилось слово. И не только во мне –все пространство, весь мой мальчишеский мир, очерченный пе–риметром двора, и вся бесконечная Вселенная, окружавшая этот двор, все, что я знал и о чем только догадывался, все, что я чувствовал и ощущал, настроилось на волны моего сознания, чтобы внушить мне единственное слово: спасись. Эта установ–ка проявилась в моем сознании, как проявляется фотография в реактиве. Сначала она была едва различимым эхом, которое не могло пробиться сквозь стену боли и страха. Потом стала настойчивей, и я начал обращать на нее внимание. Спасись…

И когда она превратилась в приказ, в холодную директиву, ког–да она загремела в моей голове: «Спасись! Спасись! Спасись!!!», я вырвался из капкана.

Я стал отталкиваться здоровой ногой и подтягиваться на ру–ках и вдруг почувствовал, что нога освободилась. Меня накры–ла волна радости освобождения. На меня нахлынула всепогло–щающая релаксация. Успокоение было столь всеобъемлющим, столь миротворным, что я практически не обращал внимания на ноющую боль в разорванной ляжке. Для боли в моем созна–нии больше не было места. Я смог!.. Спасен…

Я медленно поковылял к дому, чувствуя, как горячая лип–кая жижа стекает по ноге и чавкает в сандалии, и… улыбался. Этот гвоздь, боль и ужас, вернее, освобождение от них… все это переместило меня куда-то в другое место. Солнце высве–чивало мутные вихри в поднятой ветром пыли, лежало на листьях березы, у меня на плечах, на крышах домов – это был все тот же родной двор, и все-таки не тот. Изменился я – из–менился и мир. Меня охватила эйфория победы над самим со–бой, потому что знал, нет – чувствовал: отныне я смогу спра–виться с любой проблемой, противостоять любой угрозе. Именно тогда я ясно ощутил, что такое независимость: свобо–да от собственного страха.

Навстречу мне бежала мать, следом семенил один из моих дворовых товарищей, но никто из них, да и никто в целом мире не имел понятия, как безнадежно они опоздали. Своего Мино–тавра я уже победил. Свое спасение – уже приобрел.