Читаем Корабль, идущий в Эльдорадо онлайн бесплатно

Мир широко распахнулся своей самой светлой, солнечной стороной. Стало вдруг легко-легко. В душе зазвучала прекрасная музыка. Все плохое, как по мановению волшебной палочки, исчезло. А все хорошее полыхнуло ярким пламенем радости и удовольствия.

Я почувствовал себя сильным и красивым. Мне открылась тайная суть вещей. Стены спальни заколыхались, словно поверхность океана, зеркала растянулись как резиновые, а двери сделались прозрачными… И тут я увидел лицо женщины, с которой занимался любовью.

— Это не твое лицо, — изумленно воскликнул я. — Где ты его взяла?!

Она ничего не ответила. И тогда я очень даже просто (как всегда и бывает во сне) исправил досадное недоразумение. Я послюнявил указательный палец и стер с женского лица глаза, рот, брови, ресницы… А потом взял кисточку, краски и нарисовал на пустом месте лицо Ирины.

В ту же секунду я проснулся. Начинался новый день. Кроме меня, в купе больше никого не было. За окнами вагона стелился туман. Из тумана росли деревья. С грохотом промчался встречный состав. По радио саксофонист неторопливо выводил какую-то околоджазовую мелодию. «Мне нравится, когда идет дождь», — вспомнил я название.

Вагон мерно покачивался. Светало.

Дверь неожиданно открылась, и в купе вошел немолодой мужчина в мятой куртке и поношенных джинсах. Он был слегка пьян.

— Привет, сынок, — сказал мужчина заплетающимся языком. — Не возражаешь, если я у тебя тут немного посижу? Мне скоро выходить.

— Чего ради? — приподнялся я на локте. У меня не было абсолютно никакого желания проводить время в обществе старого алкаша.

— Да понимаешь, — принялся он объяснять, усаживаясь на соседнюю полку, — в моем вагоне с отоплением что-то случилось. Холод собачий.

— А кого это колышет? — хотел было грубо ответить я, но, еще раз взглянув на мужчину, запнулся.

На какую-то долю секунды мне показалось, что я все еще сплю.

Дело в том, что напротив меня, глупо ухмыляясь, сидел не кто иной, как Евгений Баварин! Тот самый Баварин, чьи фильмы часто крутили по телеку и во всех крупных столичных кинотеатрах, чьи портреты можно было увидеть на глянцевых обложках самых крутых журналов и чей последний фильм «Корабль, идущий в Эльдорадо» представлял Россию на Каннском кинофестивале.

Я порывисто сел, суетливо застегивая рубашку.

— Извините, господин Баварин, признаться, не ожидал встретить вас в этом поезде. («И в таком виде», — прибавил я мысленно.) Газеты писали, что вы в Каннах.

— Газеты… — с отвращением произнес он. — Ты больше их читай, сынок, они еще и не такое напишут. — Баварин достал из кармана куртки плоскую фляжку и протянул мне. — Выпить хочешь?

Я отрицательно покачал головой.

— Зря. А я выпью. Без выпивки я плохо соображаю. — Поболтав фляжкой, он сделал жадный глоток.

— Почему вы все-таки не поехали в Канны? — осторожно спросил я.

— Канны… — произнес он с тем же отвращением, что и «газеты». — Чего я не видел в этих паршивых Каннах? — Он сделал еще один глоток. Рот его перекосился.

Я смотрел на пьяного Баварина и просто не верил своей удаче. Такой случай выпадает раз в жизни. Рядом со мной сидел знаменитый кинорежиссер, обладатель всех мыслимых и немыслимых кинематографических наград, а в моей сумке лежал готовый киносценарий, который я закончил буквально за день до своего отъезда из Москвы.

— Евгений Петрович, — не без внутреннего трепета сказал я, — вы знаете, в некотором роде я — сценарист…

— Все мы в некотором роде сценаристы, — буркнул Баварин.

— Правда, я написал всего один сценарий, — торопливо продолжал я. — Но, как мне кажется, очень сильный. Вы не хотите почитать?

— Не хочу, — сразу же ответил он. — Я и не читая знаю, что там написано.

— Тебе сколько лет, сынок?

— Двадцать пять, — накинул я себе годик для ровного счета.

— Хэ, — презрительно хмыкнул Баварин, опять прикладываясь к фляжке.

— А что?.. Франсуаза Саган в семнадцать лет роман написала.

— Ты же не Франсуаза Саган, сынок. Вот поди-ка вначале поживи, — указал он грязным пальцем на дверь. — А потом уж берись писать.

— Наверное, у вас уже есть сценарий для следующего фильма, — предположил я.

— Ну, не сценарий, а так — сюжет. Про одного мужика, который случайно узнает, что его жена изменяет ему с негром. А он, тюфяк, ничего и не замечал…

Баварин замолк. Прошло несколько минут.

— И что дальше? — спросил я.

— Дальше я еще не придумал, — сухо ответил он.

«Ерунда какая-то», — подумал я и стал глядеть в окно. Моросил дождь. Поезд медленно катился вдоль небольшой речушки. Посредине реки, прямо из воды, росли три березы.

— Знаешь, сынок, кто такой меритократ? — вдруг спросил Баварин.

Я знал.

— Это человек, который добился успехов в жизни благодаря своим способностям.

— Вот именно — своим способностям, — хмуро повторил он. — Тридцать лет назад я отправился завоевывать Москву. Не буду говорить, чего мне это стоило, но я ее завоевал. — Баварин с размаху грохнул кулаком по столу. — Завоевал, черт возьми! Как Наполеон!

— Кажется, я понял, откуда вы отправились ее завоевывать.

Баварин посмотрел в окно. За окнами вагона уже начинался пригород.

— Да, именно отсюда, — подтвердил он. — И вот теперь я решил навестить родные места. Прикоснуться к своим истокам. — Он снова перевел на меня хмельной взгляд. — А знаешь, почему?

— Нет, — ответил я, — не знаю.

— Потому что меня посетило предчувствие близкой смерти. Старость приходит внезапно, сынок. В один прекрасный день просыпаешься и понимаешь, что ты уже старик.

Баварин выглядел где-то на «полтинник», так что отправляться на тот свет ему было явно рановато.

— Трезво вы смотрите на жизнь, — заметил я.

В купе заглянула проводница.

— Вы, что ли, сейчас выходите? — спросила она. — Собирайтесь. Стоянка поезда две минуты.

Я уехал отсюда ровно семь лет назад в такой же сумрачный и дождливый день. С утра сходил на вокзал за билетом. Уложил в сумку то немногое, что намеревался взять с собой. Оставалось последнее…

Мы встретились с Ириной на нашем обычном месте. Еще издали увидев меня, она бросилась навстречу.

— Давно ждешь? — спросил я, целуя ее в губы.

— Целую вечность.

Серебристый плащ с большим капюшоном скрывал ее фигуру, оставляя открытыми мокрые от дождя коленки. Длинные стройные ноги были обуты в изящные полусапожки со шнуровкой.

Я повел ее в мастерскую матери. По дороге мы купили коробку шоколадных конфет и бутылку недорогого вина. Когда мы зашли в мастерскую, я захлопнул дверь и повернул ключ. Именно сегодня я решил сделать то, что задумал еще в школе.

Дальше тянуть уже не имело смысла.

В мастерской все произошло, как я и хотел. Сначала мы пили кислое вино, закусывая сладкими конфетами, болтали о том о сем, смотрели развешенные по стенам картины… Ирина пыталась что-то наигрывать на расстроенном рояле, доставшемся нам с матерью в наследство от моего второго отчима — композитора. Затем, расстелив на диване одеяло с розовыми слонами, мы лежали и целовались.

Солнце садилось. В мастерской стоял красноватый полумрак — из-за оранжевых занавесок.

А потом…

Потом наступила ночь. Часы пробили двенадцать. Я погасил свет и зажег свечу.

— Давай послушаем музыку, — предложила Ирина. — Включи радио.

Я включил старенький приемник, и в комнате зазвучали сентиментальные песенки. Ирина стянула через голову свое узкое трикотажное платьице, оставшись в одних кружевных трусиках. Я тоже разделся.

Мы стали танцевать, прижимаясь друг к другу голыми телами.

Ирина, закрыв глаза, склонила голову мне на плечо. Ее каштановые волосы приятно щекотали мою щеку.

— По ночам наши души отправляются в путешествия, — тихо сказала она. — Я только что мысленно побывала в Таиланде.

Ирина засмеялась, но тут же резко оборвала свой смех.

— А вдруг сейчас придет твоя мать?

— В первом часу ночи?.. Зачем ей сюда идти?

— Просто так. Порисовать. Может, на нее вдохновение накатит. И она решит кончить свою картину.

— Вряд ли, — сказал я. — По ночам на нее не накатывает.

— Ой-ой-ой, как остроумно, — иронически произнесла Ирина и начала подпевать звучавшей песенке. — А тебе нравятся ее картины? — спросила она минуту спустя.

— Не особенно, — признался я. — Впрочем, одна нравится. Вон та, у окна.

Ирина, взяв в руки свечу, подошла к картине и стала внимательно ее разглядывать, вслух говоря о том, что видит:

— Дождь, толпы людей под зонтиками. А среди них — фигурка обнаженной девушки. Она вся такая тоненькая, беззащитная…

Мы вновь закружились по комнате.

— Искусство… — хотел было я сказать какую-то очень умную фразу.

— Тс-с-с, — прижала она к моим губам свой пальчик. — Это моя любимая песня.

По радио звучал хрипловатый женский голос, до краев наполненный сладкой горечью. Певица пела на французском языке.

— Хочешь переведу? — спросила Ирина и, не дожидаясь моего согласия, нараспев заговорила: «Если ты покинешь меня, мои ресницы поднимутся из глубины твоего равнодушия, и когда-нибудь, через тысячу лет, ты уколешься о мой последний взгляд…»

— Красиво, — сказал я.

— А ты меня никогда не покинешь? — требовательно заглянула она мне в глаза. — Никогда?

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Так.

— Никогда, — ответил я деревянным голосом.

— Не покидай, — жалобно попросила Ирина. — Я тебя люблю.

Меня прямо в жар бросило от этих слов. Я почувствовал себя подлецом. Еще секунда — и я бы ей все рассказал. Упал бы в ноги. Попросил бы прощения. Но…

Я заставил себя вспомнить всю ту боль, которую причинила мне Ирина. Это сразу помогло. Я успокоился.

И снова был готов исполнить задуманное.

Ее зеленые глаза выжидающе смотрели. Я знал, чего она ждала.

— Я тебя тоже люблю, — сказал я.

Музыкальная программа закончилась. Ирина выключила приемник. Я, стоя у окна, курил. На небе было полно звезд. Когда я повернулся, Ирина уже лежала на диване в такой откровенной позе, что у меня даже дух захватило.

— Иди ко мне, — прошептала она.

Я подошел и лег с ней рядом.

— Только, пожалуйста, осторожнее, — попросила Ирина. — У меня этого еще не было.

Ее пальцы пробежали по моим волосам, ласково их растрепав. Я положил руку на ее грудь. Ирина закрыла глаза, дыхание ее участилось.

— Я вижу огромный изумрудный шар, — сказала она. — Он такой красивый, как будто изнутри наполнен сиянием.

Мы ласкали друг друга, все более возбуждаясь.

— А теперь, — горячо шептали ее губы, — я плыву в океане любви, тепла и света. Плыву к волшебному острову… А-а… — сладко простонала Ирина. Ее бедра ответно задвигались. Близко-близко было запрокинутое лицо с полуоткрытым ртом и плотно закрытыми глазами. Вдруг она вся напряглась, судорожно вдохнула и расслабилась.

…Мы молча лежали рядом, отдыхая. Я глядел в потолок. В свете догорающей свечи можно было разглядеть автопортрет матери, который она умудрилась нарисовать на потолке. Автопортрет почему-то имел три головы. Одна голова была краше другой.

— Боже мой, — произнесла Ирина счастливым голосом, — я, конечно, подозревала, что любовью заниматься приятно. Но никогда не думала, что это будет так здорово. Ты мой любимый. Мне хорошо с тобой. Мы всегда будем вместе. Правда?

— Правда, — сказал я.

Вечером того же дня я уехал в Москву. Когда поезд отходил от перрона, в купе по радио зазвучала та самая французская песня, под которую мы танцевали ночью. Я не знал, как она называется.

Не знал тогда — не знаю и сейчас.

Поезд остановился. Мы вышли из вагона. К Баварину тотчас подскочил шустрый молодой человек. Лицо его показалось мне знакомым.

— Здравствуйте, Евгений Петрович, — сунул он Баварину в руки букет пышных роз. — Добро пожаловать, так сказать, на малую родину!

Баварин уставился на него непонимающим взглядом.

— А ты, собственно… — начал было он.

Но шустрый быстро перебил:

— Моя фамилия Журавлев. Руководство местной телекомпании в моем лице радо приветствовать своего знаменитого земляка. Машина сейчас подойдет, номер люкс в отеле забронирован…

«Ах вот это кто, — вспомнил я. — Журавлев!» — Мы с ним когда-то учились в одном классе. И он тоже приударял за Ириной.

— Привет, Журавлев, — сказал я.

Бросив на меня мимолетный, ничего не выражающий взгляд, Журавлев снова обратился к Баварину:

— Наш отель ничем не хуже многих столичных…

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Баварин. — Как ты узнал о моем приезде?

— А у нас, Евгений Петрович, на Останкинской телебашне свой персональный домовой живет, — захихикал Журавлев. — Он нам все и сообщил.

— Ах вот откуда ветер дует — Останкино!

— Совершенно верно. Наше телевидение находится, так сказать, под их непосредственным патронажем.

— Ясненько. — Баварин огляделся. — Вокзал новый отгрохали. И кассы новые. — Он поежился. — А холодно все так же, по-старому.

Журавлев с готовностью посмеялся шутке великого человека.

— Пойду подсуечусь насчет машины, — сказал он и убежал.

— Подсуетись, подсуетись, — буркнул ему вслед Баварин и, подойдя к ближайшей урне, выкинул подаренный букет. — Ладно, сынок, — обернулся он ко мне, — так уж и быть. Давай погляжу, что ты там накропал.

Долго меня упрашивать не пришлось. Я мигом достал из сумки сценарий и протянул Баварину. Тот, небрежно согнув рукопись пополам, сунул ее в свою сумку.

— Как у тебя хоть все начинается?

— Очень хорошо начинается, — заверил я его. — А кончается?

— Еще лучше, чем начинается. Полнейший хэппи энд.

Баварин поморщился.

— Стало быть, русской боли нет?

— Чего нет, того нет, — развел я руками. — Впрочем, героине в середине сценария какие-то негодяи ломают ногу.

Вернулся запыхавшийся Журавлев.

— Все в порядке, Евгений Петрович. Машина ждет-с, — указал он на стоящий неподалеку бежевый «БМВ». — Можно ехать в отель «Северный Палас».

— В отель, — скептически повторил Баварин. — Это что, у вас так теперь гостиница «Северная» называется?

— Она самая, — подтвердил Журавлев. — Но сейчас там первоклассные номера, отличный ресторан, бар, сауна… Вечером фуршет в вашу честь. Будут мэр, представители местной творческой интеллигенции, бизнесмены, пресса и, между прочим, победительница конкурса «Мисс города». А завтра вас ожидает охота в заповеднике, русская банька… В общем, культурные мероприятия, — закончил Журавлев, двусмысленно ухмыляясь.

— Как, ты говоришь, тебя зовут, сынок?

— Журавлев! — по-военному бодро напомнил мой бывший одноклассник.

— Отлично, Журавлев, — снисходительно похлопал его по плечу Баварин. — Все по чину организовано. Молодец. Был бы ты девушкой, я бы тебя в алые губы поцеловал. — Он посмотрел на меня. — Заходи через пару дней в гостиницу. Прочту твой шедевр.

И Баварин протянул мне руку. Я пожал.

Лицо Журавлева расплылось в широкой улыбке.

— Руднев?! Какими судьбами?! — И тут же строго приказал подошедшему водителю: — Ну-ка, проводи господина Баварина к машине.

Когда они отошли достаточно далеко, Журавлев с нескрываемой завистью произнес:

— Ты даешь, старичок. С самим Бавариным знаком. Давно его знаешь?

— Да лет пять, — соврал я. — Он все свои последние фильмы снимал по моим сценариям.

— Кончай заливать. Что-то я ни разу твоей фамилии в титрах не видел.

— А я там под псевдонимом.