Читаем Копия Дюрера онлайн бесплатно

В немецком городке Альтштадте, расположенном в сотне километров от Дрездена, я задержался совершенно случайно.

Совершая поездку по Германской Демократической Республике, мы, небольшая группа советских журналистов, попали в горах под сильнейший ливень. И надо было случиться так, что я один из всех поднялся на следующий день с температурой и головной болью.

С утра установилась прохладная дождливая погода, и я решил дожидаться в городе возвращения товарищей, тем более, что поездка их не должна была занять больше двух дней.

Расположившись в маленьком номере небольшой чистенькой гостиницы, я прилег на кровать и честно приготовился принимать добытые в местной аптеке противогриппозные средства. Но, как иногда бывает, стоит только приготовиться к длительной борьбе с болезнью, как она вдруг, словно испугавшись, неожиданно исчезает. К полудню я был уже абсолютно здоров, а на следующий день выглянуло солнце и снова установилась теплая весенняя погода.

Этот район страны был мне довольно хорошо известен. После окончания войны мне пришлось прожить некоторое время в одном городке, расположенном между Альтштадтом и Дрезденом, но в самом Альтштадте побывать удалось только мельком. Я решил за оставшееся до вечера время ознакомиться с городком.

Спустившись в вестибюль, я спросил портье, что следует осмотреть в городе в первую очередь, так как в моем распоряжении очень мало времени.

Лицо портье почему-то стало сразу загадочным.

— Пойдите прямо в городской музей, вам его покажет каждый. Вы найдете там, — он поднял палец, — впрочем, не буду говорить. Пойдите, пойдите обязательно.

Большего добиться мне не удалось, потому что зазвонил телефон и он начал длинный разговор, ждать конца которого я не стал. Выйдя на улицу, я вспомнил, что совет пойти в музей мы получили еще в автобусе от рабочего, которого подвезли к городу.

Единодушие этих советов меня заинтересовало, и я решил немедленно последовать им.

По правде говоря, первые комнаты музея могли внушить разочарование: в них не было ничего замечательного. Здесь хранились экспонаты, типичные для любого среднего краеведческого музея. В последней, светлой и просторной, комнате находилась выставка картин местных художников.

На стенах висело около шести — семи десятков картин. Это были довольно посредственные полотна, написанные в большинстве своем масляными красками, — натюрморты, горные пейзажи, несколько бытовых сценок.

Некоторые из них могли представлять интерес только потому, что были отмечены датами двухсотлетней давности. Правда, в комнатах на втором этаже я нашел отличнейшую коллекцию мейсенского фарфора, которая доставила мне большое удовольствие. Но неужели же эта коллекция и была единственной причиной моего посещения музея? Для жителей этого района страны замысловатые изделия из фарфора были настолько привычной вещью, что навряд ли кто стал бы выдавать этот фарфор за какой-то шедевр.

Что же все-таки имели в виду портье и встретившийся по дороге рабочий, когда со столь таинственным видом обещали мне здесь нечто необыкновенное?

Немного раздосадованный, я уже собирался было покинуть комнату, как вдруг замер от неожиданности.

В нише у противоположной от меня стороны окна, залитая светом, висела небольших размеров картина, которую я не Мог заметить раньше.

Это был известный «Портрет молодого человека» Альбрехта Дюрера. Передо мной была копия, но копия, сделанная первоклассным мастером, сумевшим сохранить всю силу этого великолепного произведения выдающегося немецкого художника.

Я стоял у картины и думал о том, что встреча со знакомой вещью может взволновать иногда не меньше, чем свидание с близким человеком после долгой разлуки. Почти шестнадцать лет прошло с того дня, как копия эта была спасена нами от рук, протянувшихся к ней из-за океана, и было такое время, когда мы верили, что перед нами не копия, а подлинник. Да, может быть, поверили бы в это тогда не только я и мой прямой начальник — майор Воронцов, но и люди, значительно более компетентные в искусстве. Это был шедевр подделки, именно подделки, потому что и размеры картины, и резьба рамы были совершенно тождественны с подлинником. И если бы я не знал совершенно точно, что в настоящее время подлинный портрет Дюрера находится в Дрезденской галерее, не знал, откуда и каким образом попала сюда эта картина, я бы и сейчас поверил, что передо мной подлинник.

Я подошел поближе и слегка задернул штору окна. И в этом легком, упавшем на полотно сумраке волевое лицо неизвестного выходца из народа жило той осознанной, осмысленной жизнью, которая отличает все портреты Дюрера.

На резко очерченных скулах молодого человека, светлых, выбивающихся из-под широкополой шляпы волосах играли отблески пламени, которое, казалось, бушевало за его спиной и служило ему фоном.

И в этом пламени высокого накала, зажженном четыре с половиной столетия назад, можно было увидеть не только очищающий огонь великих крестьянских войн, но и, как мне сейчас казалось, зарю новой жизни, встающей на востоке Германии.

Я простоял у картины долго, очень долго, не видя уже ее, а находясь во власти воспоминаний, вызванных ею, и не отошел бы еще дольше, если бы не обратил внимание, что залы музея уже опустели, а его смотритель, небольшого роста старичок, стоит в дверях и нерешительно смотрит в мою сторону. Наступил обеденный перерыв, и мне ничего не оставалось, как извиниться и уйти.

Встреча с копией Дюрера перенесла меня в майские дни 1945 года. Я шел по улице, вспоминал все тогда пережитое мною и моими товарищами, и мне уже не хотелось ни осматривать город, ни искать в нем новых достопримечательностей.

Я дошел до гостиницы и поднялся в свой номер. И вот здесь, когда я опустился в кресло у открытого окна, мне неудержимо захотелось привести в хронологический порядок все нахлынувшие на меня воспоминания, которые сейчас встали передо мной так четко и ясно, словно я только что пережил их снова. Я перебрал все свои записи, относящиеся к этому времени, и, к своему удовлетворению, нашел, что они за малым исключением составляют почти единое целое. Теперь мне представлялась возможность заполнить и эти исключения и, главное, сделать эпилог, без которого мои записи не имели логического конца.

Война кончилась совсем недавно. В тихом немецком городке Нейштадте мне пришлось осесть надолго. Комендантом его был назначен майор Воронцов, я — его помощником. Мы постепенно осваивались со своими новыми обязанностями. Уже было назначено городское самоуправление, взаимопонимание между нами и населением постепенно налаживалось.

И вдруг случилось неприятное событие. В одно из воскресений мая рано утром в моей комнате раздался телефонный звонок. С нескрываемой досадой я взялся за трубку. Этот воскресный день я хотел посвятить рыбной ловле. Километрах в пяти от города протекала быстрая горная речка, в которой, по слухам, была бездна форели. Рыболовные принадлежности уже давно были готовы и с вечера стояли в моей комнате.

Звонил майор Воронцов. Он просил меня немедленно прибыть в комендатуру. Хотя голос его был, как всегда, спокойный, я почувствовал, что произошло что-то неприятное. Бросив в последний раз взгляд на великолепные бамбуковые удилища, стоявшие в углу у дверей, я быстро вышел из комнаты. У входа в комендатуру, которая находилась в нескольких минутах ходьбы от моей квартиры, стоял в полной готовности комендантский вездеход, и хотя шофера около него не было, можно было совершенно точно определить, что нам предстояла поездка и о рыбной ловле в этот день нужно было забыть.

Майор ждал меня в своем кабинете за письменным столом. Он был не один. Напротив него в кресле сидел небольшого роста пожилой человек в старенькой, потертой куртке. Его руки с узловатыми ревматическими пальцами неловко лежали на коленях, придерживая такую же потрепанную, как и куртка, тирольскую шапочку.

— Садовник имения Грюнберг Франц Шмидт, — представил его майор.

Тот встал и неловко поклонился. Я заметил, что выражение его лица было удрученным и подавленным.

— Случилась неприятная вещь, — переходя на русский язык, продолжал Воронцов. — Управляющий имением Витлинг сегодня застрелился. Так, по крайней мере, предполагает Шмидт. Нам нужно немедленно выехать на место. Я вызвал Гофмана, он дал согласие поехать с нами. По дороге Шмидт расскажет вам все, что знает. Врач приедет немного позже, у него сейчас неотложная операция. Мы его ждать не будем.

Застрелился управляющий имением Грюнберг! Мысли о рыбной ловле моментально вылетели из моей головы.

Да, это происшествие было крайне неприятным. В дни, когда мы с таким трудом создавали обстановку доверия между нами и населением, подавленным шестилетней войной и господством нацизма, это самоубийство могло быть на руку нашим врагам.

Лично для меня неприятность этого сообщения усугублялась еще и тем, что я знал управляющего. Правда, видеть его мне пришлось только один раз.

На второй или третий день после учреждения комендатуры в мой кабинет вошел высокого роста старик лет около семидесяти, с потухшими, цвета олова, глазами и высохшим, словно обтянутым коричневым пергаментом, лицом. Он спросил меня, что ему делать. Хозяин имения бежал. Есть сведения, что он погиб во время бомбежки. Наследников у него нет. Я ответил, что решать судьбу имения мы не вправе, что это дело местного самоуправления и самого немецкого народа, а пока пусть он следит за тем, чтобы в имении оставалось все в целости.

Он поблагодарил меня, сказал, что будет рад, если имение перейдет в руки народа, и ушел.

В его глазах было столько усталости, столько, как мне показалось, безысходной тоски за бесцельно, для кого-то другого прожитую жизнь, что я, глядя ему вслед, пока он, сутулясь и чуть прихрамывая, шел к двери, почувствовал к нему симпатию.

…Не задерживаясь больше в кабинете, мы спустились по лестнице вниз.

С Гофманом, помощником бургомистра, мы столкнулись у самой машины. Я подумал, что майор правильно сделал, пригласив его ехать с нами. Несмотря на свою сравнительную молодость — ему было немногим больше тридцати лет, — Гофман пользовался среди населения большим авторитетом. Бывший рабочий-металлист, он шесть последних лет просидел в концентрационном лагере. Гофман был всегда уравновешен и удивительно вежлив даже с противниками, что не мешало ему, однако, быть достаточно твердым и решительным в своих действиях.

Через несколько минут последние домики города остались позади, и Шмидт, сидевший между мной и Гофманом, рассказал нам все, что знал.

Он живет вместе со своей женой Мартой в небольшом флигельке, примыкающем к дому со стороны парка.

Вчера вечером они легли спать намного позже обычного. Ночью он проснулся от какого-то шума. Это не могло ему показаться, потому что Марта проснулась тоже. Они долго прислушивались, но все было тихо. Только за окном шумел легкий дождь, и они решили, что разбудил их, вероятно, первый весенний гром. Он очень хорошо помнит, когда это было, — часы пробили два удара.

Утром, как всегда, ровно в шесть он вышел в парк. Обычно управляющий уже вставал в это время, но на этот раз в доме было тихо. Не вышел никто из его дверей и еще спустя полчаса. Витлинг ночевал в доме один. С ним жил еще Герхардт, исполняющий обязанности дворника, но в эту ночь его не было дома. Он ушел в соседнее селение к своей племяннице. Шмидт заглянул в окно комнаты управляющего, которое выходило в сад, и увидел его лежащим без движения на кровати. На лице его была кровь.

Страшно перепугавшись, Шмидт заложил в тележку лошадь и, оставив Марту в еще большем испуге, приехал в город прямо в комендатуру.

Вот все, что он знал.

— И вы не попытались проникнуть в комнату через окно? — спросил я, когда Шмидт кончил. — Ведь возможно, он был еще жив и ему могла понадобиться ваша помощь.

— Проникнуть внутрь? — Шмидт испуганно развел руками. — Но я уже говорил герру майору, что на окне массивная решетка. В доме во всех окнах первого этажа такие решетки.

На несколько минут воцарилось молчание. Машина плавно неслась по натертому до блеска скатами асфальту.

Неторопливо отодвигались назад невысокие пологие горы, сплошь покрытые зеленью сосен. Ветер, дувший прямо в лицо, нес запах хвои и цветов.

— Вы знали управляющего, Гофман? — вдруг спросил майор.

Гофман кивнул головой.

— Знал, хотя и видел его в последний раз перед войной. Я давно хотел посетить имение, но никак не мог выкроить для этого время. Вчера утром он приезжал ко мне по каким-то делам, но меня целый день не было, и его попросили зайти в понедельник. Теперь я жалею об этом.

— Вот как! — майор с живостью обернулся. — И вы не знаете, зачем он приходил?

— Не имею ни малейшего понятия. Я понимаю, конечно, что это очень досадно.

— Жаль, — разочарованно проговорил майор. — Ну что ж, может быть, на месте мы что-нибудь выясним…

В этот момент Шмидт нагнулся вперед, к майору:

— Герр майор, нам налево.

От лоснящейся ленты шоссе, уходящей дальше в горы, отходил в сторону небольшой отросток. Через сотню метров асфальт кончился, и под скатами машины зашуршали мелкие камешки. В тесном ряду вставших по обеим сторонам старых лип лежала прямая гладкая дорога, устланная мелким гравием.

Внизу справа мелькнуло несколько домиков под красными черепичными крышами, прячущимися в зелени садов.

— Вот и Мариендорф, — сказал Гофман.

В конце аллеи показались стены большого дома, сложенного из серого камня.

Склоны гор, покрытые все теми же соснами, подступали к ровной, словно вытянутой по ниточке, стене лип, и я, подняв голову, заметил на горе метрах в пятидесяти фигуру человека. Отодвинув одной рукой ветви сосен и прикрывая другой глаза от солнца, он смотрел вниз на дорогу.

Я видел его только одно мгновение, и он сейчас же пропал в снова надвинувшейся на нас густой зелени лип, закрывших горы до самых вершин.

Еще через минуту мы въехали в распахнутые настежь тяжелые ворота и остановились у дверей большого двухэтажного дома фантастической архитектуры.

— Имение Грюнберг, — сказал Гофман, первым спрыгнув на землю.

Мы вышли из машины и осмотрелись вокруг.

Широкий фасад дома закрыл собой парк, расположенный позади него. Двор перед фасадом был покрыт хорошо утрамбованной, словно сцементированной, смесью желтого песка и мелкого гравия. Слева двор ограничивался решетчатой оградой и небольшим строением, вероятно, гаражом, двери которого были закрыты.

Узкие стеклянные просветы на массивных дубовых входных дверях, как и окна первого этажа, были крыты фигурными витыми решетками.

— Вы были когда-нибудь здесь, Гофман? — спросил майор, направляясь к дверям.

— Только в Мариендорфе, здесь мне раньше нечего было делать.

Дойдя до крыльца, Воронцов обернулся.

— Шмидт, вы можете пойти домой и успокоить жену, а мы пока займемся дверью.

— Может быть, нам все же лучше пока осмотреть дом снаружи? — сказал я, когда Шмидт ушел. Майор покачал головой.

— А вдруг Витлингу и в самом деле понадобится еще наша помощь? Лучше не терять времени, пока приедет врач.