Читаем Коперник, два шага вперед онлайн бесплатно
(ЖИТИЕ ГАРНИЗОНА)
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ.
Ранней весной, когда радостно звенела капель и желтые особнячки приседали в ожидании тепла и света, Александр, забив кулаки в лохматые карманы сизого пальто, брел Хамовническим переулком. По подворотням томились кучи старого снега. Вороны строго доглядывали прохожих. Небо всюду ровно и весело глядело линялой голубизной, какую иной раз после хорошо взятой бани являет глаз лихого мастерового. Саша вздохнул и немедленно почувствовал густой запах хмеля. Варили пиво на Московском заводе. Кажется в начале века туда хаживал Лев Николаевич, убеждая рабочих взять трезвую линию. В крайности сообразить, что пиво много лучше водки. Убедил?!.. Как быстро летит время! Но пива это не касается.
…Забавно, вальяжный Игорь Васильевич, надув свои розовые щечки глядел совершенным индюком: — "Ваше пребывание, Лебедев, в стенах вверенного НАМ института закончено. Ставлю вас в известность, что Администрация уже сообщила об этом в Военкомат". — Какие торжественные завывания! И какая зловещая расторопность! Александр поровнялся с серой шершавой стеной. А может зайти на Московский завод, предложить услуги? Стану пивным алкашем, нальюсь бледной, пористой плотью. В аванс прикатится баба с ребенком. Будет орать. Я заначу рупь, может два. Проследую с товарищами в любимую подворотню. Товарищи, имея к себе уважение, не будут пить из горла. А из стакана, взятого на подержание у Зинки-газировщицы. Заветами Льва Николаевича мы отчасти не пренебрежем. В водку непременно добывим пива… Мечты, мечты… Они же сообщили в военкомат. ОНИ. Постоянно нависают какие-нибудь ОНИ. Непременно сообщают, чтобы другие ОНИ не попустили пройти безнаказанно. И И этот ИХ ВО-ЕН-КО-МАТ. Та-та-та-та. Как пулеметная очередь. Так и отливает угрюмой бронзой, щетинит острые пики, загребает членистыми лапами. Саша глянул по сторонам. Он уже убрел к Плющихе. В "Кадре" шел древний боевик:
— У вас есть славянский шкаф с тумбочкой?
— Шкаф продан…
Продано, предано. Однако надо идти домой. Там стоит славянский шкаф. В узкой дверце зеленое стекло с морозом. Он повернул к Садовому кольцу, где бакалея и подсолнечное масло в разлив.
— А, мам, ты дома.
— Чего так рано сегодня?
— Не только сегодня, но и завтра, и послезавтра, и третьего дня.
— Что? Что случилось?
— Случилось то, что хочется ИМ кушать.
— Кому им, ты можешь говорить по-человечески? А ведь профессор Беленький (серенький, сраненький) призывал, упреждал:
— Ущитесь, ущитесь, не выущитесь, будете влащить жалкое существование.
— Выгнали. Я так и знала.
— Не выгнали, а "закончили" мое пребывание в стенах и прочих частях "вверенного ИМ заведения". Окончен путь, устала грудь…, - пропел он небрежно.
— Саша, за что ж они тебя?
— Не за что, а Потому Что, как разъяснил один человек. Ихняя порода такая.
— Что же теперь будет?
— Ушли мечты… А будет теперь холод. Снег. Дальняя дорога.
На сборный пункт привезли в фургоне "Овощифрукты". "Паранойя секретности или нехватка гужевого транстпорта?" — гадал Саша, пока "овощифрукты", переговариваясь грубыми сырыми голосами, вяло выгружались. Маленький капитан очень сердился, стараясь сколотить две плотные шеренги. Его клочковатые брови, сбегаясь к переносью, выжимали багровую складку. Складка угрожающе распухала в такт хриплым резким командам. Паренек справа беспрерывно вертел коротко стриженой гловой, совершенно потерянно глядя сквозь заграничной выделки толстые очки. Из кармана стильной суконной курточки вылезали барабанные палочки. (Куртка, как потом дознались, строилась из заслуженного американского сукна.)
— Евгений Шабров. Юридический. Какая беззащитная интонация! — отметил Лебедев.
— А палочки? Оттуда же? Шабров глянул с недоумением, нежная кожа натянулась и порозовела у скул. Капитан начал выкликать…
Потом их оставили в покое. Все тупо гуляли по закрытому дворику. Был март. Гремела вода. Где-то за стеной бродило жаркое солнце. Шабров вынул палочки. Рассыпал замысловатую дробь о каменную стенку. Явился капитан. Долго, растопыривая пальцы, всех пересчитывал. Затем опять "Овощи-фрукты". Кто-то у заднего борта гадал:
— К Трем вокзалам поволокли.
— Не иначе.
— Так объявляли же. Уфа.
— Уфа, казаки, куда мы плывем! "Казаки" тяжко вздыхали. Воздух наливался вчерашнего дня спиртом, боровшимся с желудочным соком.
— Вылезай!.. Маленький капитан снова очень сердился, в который раз пересчитывая рекрутов, прежде чем сдать с рук на руки бравому и, как будто уже пьяному? старлею. Действительно Уфа и даже пассажирский состав, а не "40 человек или 8 лошадей".
Тепловоз пыхтел, но не трогался. Кто-то подрядился сбегать за водкой. Все стали совать ему деньги. Наконец, глухо хрустнув суставами, вагон покачнулся и медленно выдвинулся из-под высокой ажурной крыши.
— Откуда, приятель?
— Геологический.
— А вы?
— Автодорожный.
— Театральный.
— Стаканы есть? — коротко оборвал представительство плотный угрюмый рекрут. Александр задумчиво глянул в окно. Тянулись приземистые склады, бочки, запасные пути. Вспомнилась мать, ее теплая рука, сунувшая в последний момент двадцать пять рублей. Эта смешная, трогательная девушка Лена… Жизнь обваливалась. А он еще ни в чем не разобрался. Только что стали приходить по ночам жаркие строчки. Он мучительно просыпался. Старался записать. Утром вертел так и эдак, ничего не понимал. Шел в библиотеку, копался в каталогах, составлял многостраничные списки… Потом бросал все это. Он заблудился в вопросах. Устал искать ответы. Хватал мотоцикл. Мчался за город. Ветер тугой соленой перчаткой бил в лицо. А может это просто вульгарный химизм юности? Той, что объявляет себя постыдной россыпью "волканических" прыщей, и нету никаких вопросов? А одно беспокойство? Убери беспокойство и вопросы провалятся…
— Нет, казаки, никак не годится плыть по суху, — убеждал крупный усатый малый, племянник Довженко, вытаскивая из щегольской сумки с бегущими во всех направлениях кожаными стрелами, бутылку горилки. Совершенно убежденные казаки тут же подставили стаканы и кружки. Квадратная бутылка с пламенеющим перцем мгновенно пролилась до дна и даже перец был употреблен одним энтузиастом. "Что за напасть, — думал Саша, — племянники обступают со всех сторон. В школе — племянник Микояна, с его американскими фломастерами и роскошной глянцевой бумагой. В доме — племянник Рокоссовского, вкрадчивый, гладкий юноша, по субботам, вместе с эффектной мамой, отбывающий "к дяде" длинным черным лимузином. Знаки, знаки, но смысл их темен."
— А вы, Александр, не пьете? — Усы глядели строго, но доброжелательно.
— Увы, еще не сделал привычки.
— Напрасно, знаете ли, в тяготах походной жизни… впрочем будем уважать свободный выбор.
Ночью, когда поезд серой тенью бежал мимо глухих разъездов, редких подслеповатых фонарей, ошалело наезжающих станций с дымными, бедными, пьяными ресторанами, Саша одиноко сидел у неубранного столика. Утомленные рекруты давно спали на жестких полках, замостив под голову свитера, куртки, стоптанные ботинки. А он все так же пристально выглядывал безглазую ночь. Что ждет его впереди?!
В Уфе запомнилось только бетонное дно казармы, гулко отзывавшейся хриплым призывам сержантов, да побуревшие от "чая" глыбы снега вокруг промерзших сортиров.
— А этих в Алкино, — небрежным движением властной руки определил сухощавый полковник, — Борисенков их давно ожидает.
— Кто такой Борисенков?
— А черт его знает. Вероятно местный сатрап, наш будущий владетель. — Пронесся слух, что гражданскую одежду отбирают. Будто бы в целях дезинфекции.
— Так срочно одеть башкирское население. Отдать хотя бы за малые деньги.
— Старлей говорил, впереди большая станция с буфетом, — облизывая губы, пропел высокий красивый рекрут. Все одобрительно загудели.
— Эй, казаки, осмотритесь, внимательно осмотритесь. Вполне можно просуществовать в трусах и галошах. Местный поезд уже покидал уфимские пределы. Все сосредоточенно щупали свитера, пальто, мяли шапки. Только один приземистый малый с совершенно отекшим лицом равнодушно глядел в окно. Во всей его повадке, однако, чувствовалось полное удовлетворение. Кроме рваной лиловой майки, на нем сидел грязный солдатский бушлат. Галоши на босу ногу подвязаны бечевкой. Видимо он и высек руководящую идею.
Александр молча шел вагоном, держа свитер и шапку на вытянутой руке. Впереди слышался смех, шум.
— Ну, кому, кому, кому пальто, шапку на меху? Налетай, народ чесной, да пожертвуй на пропой! Он поравнялся с группой военных.
— Не желает ли, товарищ полковник, обновить гардероб? Очень добротный свитер, совершенно новая шапка, потрясающе дешево. Полковник не желал. Молчал намертво.
— Может вы. капитан? Молчал и капитан, но как-то менее увесисто.
— Редкое чувство дистанции. Но может погоны вводят в заблуждение? Скажем, в бане…
— Как дела, Саша?
— Высокие чины отвергают. Между тем дело шло бойко, и почти каждый вернулся с добычей. Скоро вынырнула и обещанная станция с буфетом. Если и не все были в галошах и майках, то общее дело обмена цивильного платья на туземную валюту совершилось вполне успешно. Рекруты весело галдели. Там и сям звенело стекло, глухо соединялись обливные кружки, набегала теплая волна дружества. Эй, кондовый, по-русски понимаешь? Скоро ли Алкино?
— Да чего спрашивать, не убежит.
— Это точно. И мы от него, ох как не скоро убежим! Сержанты рывком поднялись и зарысили вдоль скамей.
— Выходи, выходи. Строиться!
— Вот и легко на помине.
Паровоз тяжело вздохнул, свистнул жалостно, нехотя уполз прочь. В снегу, у развороченной кучи бревен, лениво копошились солдаты.
— Москвичи есть? — хмуро осведомился конопатый увалень в необъятном бушлате.
— А много ли надо?
— Да сколько не наберется, все неплохо будет. Кругом одни чурбаки.
— Как там Москва? Стоит?
— Еще не посадили.
— Строиться, строиться, — сгонял рекрутов к краю сугроба старшина Ващенко.
— Сейчас вас в баню поведут, глядите там, — шумели с бревен.
— Чего? Но дознаваться было поздно.
— В колонну по два становись, — рычал Ващенко. — Шагом арыи! Да чтоб у меня не растягиваться. Вот.
— А пошел ты… — сердито пробормотал высокий малый с круглым лицом, собрав полную галошу снега.
Саша глянул вокруг. По холмистой равнине разбрелись кучки деревьев. Голые, стылые, едва держали они изломанными ветвями серое низкое небо. Кое-где сидели черные ели, глубоко запрятав обмерзлые лапы в осыпанный иглами снег.
— Веселей, веселей, не растягивайсь. Показалась линялая арка с деревянными башенками и завершающей звездой. Красные литеры между двух флажков сообщали: "В/Ч 21420. Добро пожаловать!" Ващенко постучал по серому дереву:
— Вот, это наша часть начинается. 21420 наша часть. Вот. Устав от пространного объяснения, Ващенко полез в карман.
— Ну, у кого мои папиросы? Несколько рук быстро протянули пачки "Беломора", "Примы", "Дуката", Ващенко перемял несколько пачек, выбрал "беломорину", задымил.
— Вот, служба пойдет как штык. В баню сейчас идем, — он помолчал, видимо припоминая что-то важное. — Главное не растягиваться. Теперь шли длинной аллеей, обсаженной молодыми березами. Показался штаб: узкий одноэтажный барак с деревянным забором.
— Стой! Не расходиться.
— А как насчет не растягиваться?
— Вот я тя растяну, студент вшивый! — злобно оскалившись, Ващенко скрылся в штабе. Саша глянул на Шаброва.
— Ну, у кого мои папиросы? Высокий парень с круглым лицом махнул галошей:
— Много снега намело в этом королевстве. Некто, по фамилии Жуков, держался в сторонке. Уже шел слушок, что чуть не племянник того Жукова.
— Опять племянник.
— А я в гробу видел эту службу. Меня с пятого курса повязали. Секретарь, поганка, говорит: — все, Мироненко, пора и честь знать. Прощаешь вас, засранцев, прощаешь, вы на голову и садитесь. — С пятого курса! — он горестно покачал длинным туловищем. Из штаба выбежал Ващенко и от ворот заорал:
— В две шеренги становись!
Рекруты, нехотя, вытянулись в две кривые линии.
— Равняйсь!
— Кто там… в душу, вертится?!
— Земля вертится.
— Кто это сказал.
— Коперник сказал.
— Коперник, два шага вперед!
— Ха, ха, ха…
— Что тут у вас? — замполка Хуличенко холодно глянул на гогочущие ряды.
— Сыррно! Товарищ подполковник, новобранцы, согласно вашего приказа…
— Вольно, вольно. Здравствуйте, товарищи новобранцы.
— Здравствуй.
— Здорово.
— Здравия желаем.
— Вижу, вижу плохо учили вас в институтах. Ващенко, ну-ка поработай с ними пока не научатся. Да строевым, строевым, — и подполковник несколько раз припечатал хромовой сапожкой.
— А разгильдяев — на кухню.
— Так точно…
К бане притащились затемно, одолев бесконечное мертвое поле. Ветер взвивал снежную крупу и, раскрутив, бросал в онемелые лица. Нехотя раздевшись в холодном предбаннике, Саша подхватил шайку, толкнул дверь, обитую старой телогрейкой. В щелястых скамьях навечно поселился кислый запах сырости и хозяйственного мыла. У бочки шевелилась фигура, ныряя шайкой в черную глубину.
— Поздно вы, ребята. Топить-то уж часа два как бросили.
— Веселей, веселей, — бодрил предбанник Ващенко. — Нуретдинов, ну-ка тащи сюда белье, вот. Да одежи двадцать два комплекта. Да сапоги из дальней кучи бери. Гляди там, вот. Все, пожимаясь, столпились у бочки. Вода была чуть теплая. Ващенко просунул голову в дверь:
— Веселей, веселей. Что мне тут ночевать с вами, что ли? Ополоснулся и хорош. В темном предбаннике голая уязвленная плоть облачалась в казенное платье. Питомец театрального училища с отвращением качал на плоской ладони серые кальсоны. Вытянув откуда-то блестящий флакон он тщательно опрыскал их со всех сторон, то же самое проделал с рубахой.
— Французские, — пояснил он, глядя на белье.
— Да какие ни есть, на весь срок не хватит, усмехнулся Лебедев.
