Читаем Константинов крест [сборник] онлайн бесплатно

Личность основателя и первого президента Эстонского государства Константина Якобовича Пятса, при котором в 1940 году в Прибалтику вошли советские войска, по сей день вызывает яростные, непримиримые споры в среде Эстонской общественности. Амплитуда настроений колеблется от обожествления до обвинений в прямом предательстве. При этом каждый, убеждённый в своей правоте, остается глух к аргументам другой стороны.

Этому способствует своеобразие политической фигуры Константина Пятса. Апологет независимости республики, но русский по матери, православный, он в своей политике ориентировался на сохранение добрососедских отношений с советской Россией.

Я в Эстонии слышу часто, что мнение о Константине Пятсе двоякое и лучше не настаивать ни на одном из них.

И, быть может, знаменательно, что первое художественное произведение, посвященное судьбе Пятса, в преддверии 100-летия детища его — независимого Эстонского государства, появилось не в Эстонии, а в России.

События остросюжетной повести Семёна Данилюка развиваются в последние месяцы жизни Константина Пятса, а также в начале девяностых годов.

Как известно, после ввода советских войск в Эстонию Пятс с семьей был вывезен в Уфу, где размещён в комфортных условиях. По версии автора, здесь он узнаёт, что, вопреки заверениям Советского руководства, тысячи невиновных эстонцев подверглись жесточайшим репрессиям по политическим мотивам.

Стремясь разделить судьбу соотечественников, Пятс публично объявил о неприятии советской власти, после чего был арестован, шестнадцать лет провёл в заключении и в психлечебницах, потерял сына и внука и умер в 1956 году в Бурашевской психбольнице Калининской области, изможденный, но не сломленный. В заключении Пятс написал и сумел передать на волю три знаменитых письма с призывом бороться против оккупации. Их опубликование на Западе в семидесятых годах дало толчок национально-освободительному движению в Прибалтике.

Другая часть повести: детективная история поисков могилы Пятса в девяностом году, участникам которых жёстко противодействуют советско-партийные и силовые органы Калининской (ныне — Тверской) области. События происходили за полтора года до распада СССР, и участие в розыске требовало от людей большого мужества. Обе части повествования связывают образы главных героев: эстонцев и русских, — судьбы которых оказались переплетены с трагической судьбой президента-мученика.

По сути, в произведении сталкиваются полярные точки зрения на принципы сосуществования между народами-соседями. Именно острая постановка злободневной, особенно актуальной в наше время проблемы, в сочетании с драматизмом и насыщенностью сюжета, привлекли меня как режиссёра. Но более всего меня вдохновляет сама личность Пятса — насквозь трагическая. Человек, прошедший сквозь скалы провокаций, обманов и надежд. Сейчас, спустя многое время, можно спокойно рассуждать — кто такой Константин Пятс. Но услышать его состояние души, ощутить момент осознания своего пути — пути ошибок и героизма — это крайне важно нам, живущим после него…

Книга Семена Данилюка, помимо прочего, — качественный литературный материал для художественного фильма, способного стать событием в культурной жизни республики в преддверии 100-летия независимого Эстонского государства.

И. Лысов (Художественный руководитель Русского Театра в Эстонии)

Именно такую боль выразил в себе герой повести Семена Данилюка «Константинов крест», первый президент Эстонии Константин Пятс, ставший в провинциальной российской психбольнице всего лишь «номером 12». Образ президента, при котором советские войска вошли в 1940-м году в Эстонию, вырисован хлестко: в его уста вкладываются слова о кровавом Сталине, об абортах, которые делали русской нации, — но в то же время благородно и деликатно: симпатией к смиренно стоящему на коленях в темном храме Пятсу проникаешься с первых строк.

Неизменно актуальную проблему роли личности в истории автор решает, делая главными героями своей повести классических «маленьких людей», отца и сына Понизовых, которые, однако, «маленькие» только для общества, формально «понизившего» их, — автор намеренно выбирает такой глагол, антонимируя тот факт, что на самом деле они — герои, которым удалось поучаствовать в больших, пусть и скрытых от глаз широкой общественности, политических событиях. Более того, эти политические события навсегда связали их, ведь отец и сын никогда не видели друг друга, но сын продолжил дело отца и завершил его, закольцевав тем самым большую политическую историю первого президента Эстонии и историю своей семьи.

Автор умело совмещает несколько временных планов, переходя от лечащего врача-психиатра Константина Понизова (действие происходит в 1956-м году) к его сыну Николаю Понизову, который в 1990-м году участвовал в поисках могилы президента, рискуя потерей хорошей должности, карьерой, быть может, свободой, точно так же, как его отец когда-то рисковал жизнью, относясь к пациенту со всей добротой, на которую было способно огрубевшее в социально-политических реалиях того времени сердце. Хотя и не настолько, чтоб не разорваться под давлением хамской и наглой от безнаказанности силы.

Понизов — отец — рожден незадолго до революции 17-го. Сын — на середине существования Советской власти. Рожденным в пятидесятых знакомо это ощущение себя как связующего звена между «веком канувшим и временем грядущим» и соответствующей ответственности за передачу моральных ценностей, иных, казалось бы, утерянных, изжитых и выбитых за 70 лет «нашего нового мира».

«— Вы упрекнули меня в ненависти к России. Я и впрямь не люблю советскую власть. Ни один нормальный человек не сможет любить такую власть.

— Отчего же? Мы как раз ее любим».

Только если на словах. На самом деле простые люди, герои повести, любят друг друга, любят ближнего — и эта любовь намного больше любви к какой бы то ни было власти. Тема любви не центральная в повести, но освещает все, происходящее в ней, она — фон картины. История Понизова-младшего и Светланочки — глоток весеннего воздуха, который мы чувствуем, встречая уже постаревшего Понизова в 2011-м году. Ведь мы уверены, что как Светланочка ждала его долгие годы до этого, так ждет и сейчас, но уже зная — придет.

Любовью дышит и образ Ксении Гусевой, бывшей военно-пленной, а потом советской заключенной, которая через всю жизнь пронесла любовь к Понизову-старшему и помогла его сыну найти останки Пятса. Светлой иронией завершается повесть: на месте захоронения президента совершается пышная панихида, а на лесном кладбище под крестом со стершимся именем покоится почетная гражданка Эстонии Гусева Кс…

В начале повести первый президент Эстонии произносит пророчество: «Люди подобреют, когда церковь опять станет молельней, а не амбаром. А до тех пор свое отмороженное ухо всегда ценней чужой жизни». Сколько же еще так будет? «Сегодняшнее торжество символизирует победу сил дружбы и единения народов над мракобесием и разжиганием вражды. Сейчас эти слова звучат обыденно», — говорит эстонский атташе в наши дни, как бы отвечая своему президенту: «Теперь-то все в порядке, теперь все, как надо, Вы можете покоиться с миром». К сожалению, нет, сегодня эти слова звучат не обыденно, а так же остро, как в 1990-м году, и в 1956-м, и в 1940-м. Однако в повести нет исторического пессимизма (как, впрочем, и оптимизма). Зато есть правда. Каждой строчкой автор говорит, что, пока есть такие «маленькие» люди, как отец и сын Понизовы, как Ксения, как другие герои повести, не менее важные в ней, — пока есть такие люди, не требующие ничего для себя, но готовые из любви и сострадания протягивать руку помощи, ждать годами, хранить память, «ведь как ты к мертвым, так и живые к тебе», хранить любовь, верить, пока есть такие люди, у общества есть надежда.

Вероника Кузнецова

Член редколлегии литературного журнала «Слово/Word»

(Рецензия опубликована в журнале «Слово/Word» № 87, 2015)

Декабрь выдался морозным. Старенький автозак, в просторечьи — воронок, въехал в заметенное снегом село Тургиново и, припадая на правый, подломанный амортизатор, захромал по шоссе. В надвигающихся сумерках фары высветили двухэтажное здание правления колхоза с наискось прибитым плакатом — «Встретим 1956 год новыми трудовыми достижениями».

За правлением автозак свернул с шоссе и притормозил на булыжной площади, возле большой церкви. Когда-то праздничной, гудящей колоколами. Ныне обшарпанной, с разрушенной кровлей, с заколоченными стрельчатыми окнами. Из кабины на снег выскочил укутанный в тулуп сержант с автоматом через плечо.

— Точно здесь? — уточнил он у шофера.

— Сказали — за церковью первый дом, — подтвердил тот. Высунулся следом. — Только поторопись! Слышь, движок сбоит. Глушить не стану, чтоб вовсе не заглохла.

От церкви вниз и впрямь убегала улица. Мгла сгущалась. Но избы стояли темные — электричество экономили. Лишь дымы над крышами выдавали присутствие людей. Свет горел в единственной, ближайшей к церкви избе. Как раз в той, что была нужна.

Сержант распахнул калитку, вошел в незапертую прихожую. Коротко стукнув, толкнул дверь в жилое помещение.

У окна за столом, накрытом скупой деревенской снедью, сидело несколько хмурых, хмельных человек.

При виде ввалившегося с холода сержанта кто-то поставил недопитую стопку с самогоном. Кто-то, напротив, торопясь, опрокинул в себя.

Сержант, понявший, что пьют здесь не с радости, кашлянул аккуратно.

— Разыскиваю Понизова. — Сержант сверился с листочком в руке. — Константин Александрович.

Со своего места поднялся худощавый, рано поседевший сорокалетний мужчина со щетиной на подбородке: то ли ранняя борода, то ли недельная небритость. Встревоженный взгляд его уперся в автомат за плечом дородного сержанта.

— Я — Понизов, — через силу подтвердил он.

— Главврач Бурашевской психбольницы? — уточнил для верности сержант.

— Исполняющий обязанности.

Сержант вскинул рукавицу к виску:

— Сопровождаем пациента. Велено передать вам лично.

— Что значит лично? — Понизов насупился. — Существует приемный покой, дежурный врач. Там примут, оформят. А у меня отгулы. Мать сегодня похоронил.

Он едва заметно повел головой в сторону угрюмого стола.

— Так это… понимаю, — сержант сдернул шапку. — Только — велено непременно главному. И — адрес ваш дали. Так что, уж извините, без вас никак. Сказали, чтоб без ошибки.

Он потоптался.

— Я подожду снаружи.

Через короткое время следом за сержантом, натягивая на ходу тулупчик, из дома вышел Понизов.

— Кого хоть везете?

— Старикашка какой-то мутный, — конвоир поправил ремень автомата. — Нам его передали. Этапируется вроде как из Прибалтики. Реальное отбывание заменено на психушку. Обычное дело.

«Обычное дело», — согласился привычный ко всему Пони-зов. Многие сходили с ума, не выдержав тюремный или лагерный режим. Бывало, доставлялись и в здравом состоянии: психбольницы использовались для изоляции неугодных, содержание которых в тюрьмах признавалось нежелательным. Но — хрупок человеческий разум: месяц-другой пребывания в судебно-психиатрическом отделении, и разница между больными и здоровыми незаметно стиралась.

Обогнув церковь, Понизов увидел автозак с поднятым капотом.

Водитель возился в заглохшем двигателе. Подле, переминаясь на морозе, дожидался второй конвоир.

— Надолго у тебя? — неприязненно обратился сержант к водителю.

Из-под капота выглянула измазанная озлобленная физиономия.

— А хрен его!.. Может, час. А может, и вовсе… Все-таки заглохла, кургузая, — водитель выругался. — Говорил же — нельзя на колымаге на большие расстояния!

— Я старичка пока выпустил, — доложил сержанту второй конвоир. — А то фургон выстудился. Как бы не заледенел с концами.

— Не даст деру?

— Куда он на трех ногах? Ковыляет себе.

С противоположной стороны машины доносилось постукивание клюки о булыжник.

— Может, согреемся? — конвоир намекающе пристукнул себя по карману. — Мороз-то крепчает…

— Разливай, — с удовольствием разрешил сержант. — Как, товарищ главврач?

Понизов согласно кивнул.

Выпили. Закурили. Повторили. Опьяневшие на морозе конвоиры свернули разговор на зэчек, отчего разрумянившиеся лица приняли сальное выражение.

Понизов незаметно отошел к углу, откуда виден был материнский дом. Впрочем, уже не материнский. Кажется, по поверью, душа умершего сорок дней витает рядом с прежним жилищем. Понизов вскинул глаза на морозное звездное небо и сам себе усмехнулся: хорош атеист. А может, права была в своих упреках верующая мать? Какой он, в сущности, атеист? Атеист, которому в школе разъяснили, что бога нет, но не отличающий Библии от Евангелия, — всего лишь малограмотный безбожник.

— Сбежал! — услышал он всполошный крик.

Оплошавшие конвоиры с автоматами в руках бежали в сторону развилки, наперехват.

— Вот тебе и старикашка! — выкрикнул сержант Понизову, отчего-то — с укоризной. — С этой сволочью только дай слабину!

— Застрелю паскуду! — дыша перегаром, пообещал второй, чувствовавший себя виноватым.