Читаем Конюхиада онлайн бесплатно

А кто бы знал, что глубина сознанья,

Рисующая мир глазам и чувствам,

Что создает блаженства и страданья,

Создаст от жизни пепельные гурты.

И эти гурты, опоясав волю,

Измазав сажей высоту красот,

Нам издают преград ряды на поле,

На поле легких и воздушных нот.

Одним из тысячи в летящей быстроте,

Сменяющей десятки поколений,

Родился злой пример в божественной игре,

Чтобы поддерживать баланс материй.

Доспехами облатанный сиял.

И в черных рукавах ранений:

Истлел безликим образом запал.

В глухие гущи полевых растений.

Об этих гущах, и примере этом,

Пойдёт в дальнейших строках разговор.

Вчитайся, средь убогого сюжета,

Возможно, приласкает что-то взор.

I

Начать пристойно с громкой единицы,

Хотя и скучен как казалось персонаж:

Родился в нем цветок певучей птицы,

Но всё испортил гадкий эпатаж.

В его руках стреляют пальцы в нити,

Что издают протяжно-гулкий стон.

И он, лишь словоблудством на граните

Искусства и наук, построил песен звон.

В десницах лютня, задан слог в речах,

Он перебранный и лукавый слог.

Его одежды – желтый цвет в очах!

А волосы – огнем горящий стог!

Ухмылка осеняет лик причуды,

Теперь он шут – дорога в пустоту.

Он в голове рождает песен груды.

И груды эти отдает пруду.

А этот пруд – умы живых людей

Они всё это слышат и скрипят,

Не оценив задумок и затей.

Но шут всё дальше – юмор в полымя.

– Слетай колпак! Пляшите ноги разом!

Сыграй рука бесовскую гурьбу!

Танцуйте люди, да помрите сразу!

Все отдохнем на дьявольском пиру! –

С таким распевом пляска на рассвете,

Будила быстро, спящих в деревнях.

И польку буйну, словно дикий ветер,

Танцуют жертвы, позабыв себя.

И много было громких заявлений,

И много устрашающих угроз,

Но песнодел плевал в людски затеи,

И продолжал свой шутовской разнос.

Рифмует он обычность предложений

И каждое воспето им под ритм.

Послушав это – ожидай мигрени,

Вот истый демон слуховых перин!

Однако можно умалить безумье,

Для этого не надо долгих слов.

Вы назовите имя без изюмен.

И чёрт замолкнет немостью волов.

Но в этом вся загвоздка и зарыта —

Названье скрыто шторами времен.

Скажу вам тайны сущность по секрету,

Зовут несчастье Вакхаларион.

За неимением моей подсказки,

Придумал королек другой подход:

"Раз руки у шута с игрой в завязке —

Отправим шею на ужасный эшафот".

И получилось так: в порыве песнопенья,

Глухой палач застиг шута в миру,

И взмахом топорова оперенья,

Окончил музыкальную игру.

Но наш бесенок был не прост уменьем:

Он обогнул летящую беду.

Изящным и проворным уклоненьем,

Певец избегнул скору смерть свою.

Не унывал топор от неудачи,

Ударам следует разящий древопас,

Пришел второй замах в бедро стремящий,

И гибкий стан певца уже не спас.

Открылись внутренние вещи свету,

И кровь поцеловала землю в миг,

На части две распалось красной лентой

Тело, а губы исказил гремячий крик.

Но быстро боль и ужас уметнулись

С лица трагичного, вернулась смеха пьянь.

И на руки вставая между улиц,

Шут побежал пугать собой мирян.

Уж не разбудит нынче на рассвете,

Не пляшут ноги с головой в разлад.

И только сказки в стихотворье эти,

О глупостях заброшенных твердят.

II

О первом вы услышали, теперь

Пройдемте дальше, чтец немногогласный,

Я покажу вам повести своей

Основу демонических соблазнов.

Его участник, что есть главное лицо,

Огромнее в физических началах.

Жестокое и злое полотно,

Его деяний в жизненных анналах.

Он беспристрастный клин, одернутый в доспехи.

В руке его кровава булава,

Навершие из лиц, их выраженья – вехи.

Их выраженья основные завсегда:

Там вы найдете радость и печаль,

В металле отражённый ликом страх,

Злость, интерес и омерзенье невзначай,

Запрятались в железе, на устах.

Ковалось смертоносное оружье,

Из сотен человеческих смертей.

В аду ловились алчущие души

Для убиения живых людей.

Чело блистало шлемом из металла,

И шелом в форме двух рогов сиял,

И очи призакрыты тканью алой,

Чтобы не видеть смерти карнавал.

Но то, что было до кровавой песни:

Даёт определение всему.

Вернёмся на десяток лет и взвесим,

Поступков человечьих кутерьму.

Его прозвал я рыцарем Невзгоды.

На деле, был он конюхом простым,

Именовался Сфэгом. От погоды –

Враз, как-то заурядностью простыл.

Ему не мнили судьбоносного решенья,

Не ожидали подвигов и славы.

Он сам смирился без пренебреженья

Судьбе. И снял с себя мечтательные лавры.

Но резко так, обыкновенной ночью,

В простецкой жизни конного слуги,

Явился демон и веселья строчку

Засунул в быт всемирности игры.

Внезапно подскочил с кровати конюх,

Его лицо сияло красками войны.

В ту ночь ему напел Вальгаллы отклик

Наш первый претендент, служивый Сатаны.

И в тот же час ковал в подземном царстве

Отродьево оружье – страшну булаву.

Немой Гефест при дьявольском управстве

Скуёт и то, на что наложено табу.

И вверили в ладони бедняка

Бич гневности ужасный существом.

И руки Сфэга жаждали огня,

А разум запылал неверным очагом.

От первой жертвы – лишь пятно кроваво:

Сфэг доброго коня зари лишил.

Немалый сердца уголёк покрылся прахом.

Конь отразил живой печали мир.

Тут пошатнулась вера в правость дела,

Вдруг осознал поступок бледный Сфэг.

Но снова дьявольская воля спела –

Одела очи занавесой нег.

Деяний страх здесь обратился в честность,

Уплыли чувства веры в черну глубь.

И, перекинув булаву за плечи,

Поплёлся конюх в горестную студь.

III

Под занавесью колющих морозов,

За плетью вод из ледяных узоров,

Летит навстречу зимнему простору,

Целуя ветры и вселив раздоры,

В природную гармонию драккар.

Вонзает парус, рассекая небо,

И рвётся ввысь из оковавшей сферы

Воды и снастей, превращаясь в пар.

На сей мираж, облокотившись страшно

Об каменный уступ чернеющего кряжа,

Смотрел сквозь дымку льноволосый воин

И уповал без дрожи на холодну волю.

Но голос разума, в его душе пугливо,

Отводит бедного от края, от обрыва.

И остаётся только грохот льдины,

Нарушившей земной покой.

И обступая ледяной покрой,

Стремится сильной правою рукой

Прикрыть глаза и осмотреть раздолье,

Что кроёт горными расчёсами нагорье:

***

Острейшими пиками шпорили небо

Тринадцать уступов скалистого плева.

От белого марева резало глаз,

На фоне его ковылял тарантас.

Прищурившись так, что уж не было мочи,

Стараясь увидеть, кто держит поводья,

Льновласый заметил горбатого деда;

Тот в рясу монаха и шляпу одетый.

Чрез время, скрипя по замерзшей дороге,

Тащила кобыла уставшие ноги.

За ней волочилась тележка с монахом.

Тот, встав, поклонился и начал похабно:

– Послушай-ка мальчик, а чьи это земли? –

И воин, смутившись, ответил: "мои",

– А город, крестьянки, вино и постели?

– То дальше, полдня по дороге пройти,

Там будет распутье и сломанный знак,

Ливенцы достигнешь направо свернувши.

И правит ей честный наместник, поляк,

Что путников любит пред трапезой слушать.

Монах улыбнувшись, похлопал козлы,

Без слов приглашая проехаться вместе.

Но воин стоял и не двинулся с места.

Старик не предвидел такой немоты:

– Указам твоим не отыщешь цены,

А плата монаха – монашеский сан.

Карманы твои хоть и будут пусты,

Советом своим благодарность отдам,

Блаженство сие обретает конец,

И спину целует ночная метель.

За мной поспешает кровавый делец,

Живых отправляя в свою колыбель.

И честь обязует схватиться за меч,

Однако предвидел я лик убиенный:

Как лён распадался косой с твоих плеч,

А руки безжизненно обняли землю.

Поедем же, сын, отпусти эти долы,

Почувствуй свободу и рясу накинь.

Очисть свою душу смирением добрым,

Почувствуй, как в ней расцветает полынь.

Шалфеевый отблеск хрустального неба,

Тебя позовёт блеском Солнца на юг,

И ветры взлелеют златые посевы,

И радостью рек испарится испуг.

Ульётся лиловыми ливнями лето,

Оставив витражную грязь на лице.

И храм твой откроется влажным рассветом,

Любовь воскресая в отважном юнце.

И слово монаха затронуло воина,

Но буйной души не удастся отвлечь.

Упрямая честь обязала покорно,

Покорно и глупо схватиться за меч.

IV

Пред чёрным закатом явилась беда,

В стальных балахонах, идущая равно.

В руках сбитой твари горит булава

И лик призакрыла повязка багряна.

Льновласый ещё раз взглянул на уступы,

Свой дом не отдаст его сердце никак.

Пусть лучше ложатся на тело разрубы,

Внушают пусть гордость, и думает всяк:

"Вот это был рыцарь, защитник отчизны.

Его не сломали, ни холод, ни страх,

Он меч свой, подняв, превращается в прах,

Сам каменным гробом заткнул укоризны".

А холод вновь рыщет вопящей метелью,

Срывает горящие искры из глаз.

Несутся потоки, взрываются ветви,

Удар за ударом – клинка перифраз.

Вонзается в тело, ломая доспехи,

Целует железо горящую плоть,

И ветры, и ветры лелеют посевы,

Главой льноволосой стремятся вдохнуть.

Удар за ударом. Доспешный отходит,

Его всё лобзает взыскательный меч,

А в юноше только горит средоточье:

Жестокость и гордость, отвага и честь.

Дымящийся снег на ногах, тихий шорох.

Лишь звоном клинка отражается стон.

В глазах человечьих надежды опора

Взвивается в небо, он выстоял, Он!

И слишком отвлёкся умом в миг победы,

Беда появилась, неслышна ему,

И шут полубокий, руками своими,

Под ногу подставил льновласому сук.

***

– Серебристою иглою шьёт и шьёт мою судьбу,

Необхоженной тропою по потёмкам я бреду.

Видит солнце из окраин лазуритового дна:

Я один его встречаю у раскрытого окна.

Как ларцовыми дворцами стелется чужая жизнь:

Я смотрел из-за окраин, не боясь свалиться вниз.

Вот уж древо ногу держит, подтолкнул меня буран,

Я слетаю с этих стержней, в межпространственный вигвам.

Дайте мне рассветных далей, дайте доброго коня,

Ну, а впрочем, не пристало, мне достаточно сполна.

***

И на сим, взорвав сугробы,

Падал бедный льноволос,

Скальной бледностью покоев,

Будет юноше погост.

V

В тихой и ночной печали

Дышит сонная ладья.

Свечи капают речами,

Всё уходит в никуда.

Над безбожными крестами

Просыпается заря

И желанными плечами

Не обвита жизнь моя.

Чёрным шарканьем подножек

Раздаётся в глухоте,

Светлых пасынков тебе –

Не найти среди дорожек.

Всё в церковной суете.

Всё обкашляно тревожно.

Скука вновь гостит в воротцах,

Ливенцовский ест придел.

Мне, храмовнику, неймётся:

Интересно, что да где.

Убегаю я ночами,

Поглядеть за створки лет.

Но, однако, не встречаю

Ничего, что лило б свет.

Небеса родной Ливенцы

Застилают облака.

Звёзды только чужеземцам,

Виданы, видать сполна.

Весь мой день молчит молитвой,

В окнах льётся чепуха.

Лишь дождливою палитрой,

Всё рисует жизнь моя.

Изменился мир внезапно,

Бог забил в колокола.

Что-то громыхает ратно –

То повозка прибыла́.

***

Интересом просочился весь храмовный контингент.

Маковки монахов смотрят,

Словно решки у монет,

Каждый думает про Бога, про молитвы и обед.

Все глядят в одну повозку,

Спицы ноют и кряхтят,

Катит гроб кобылка Розка,

Разгоняет поросят.

Что ж, Ливенца – Крепость-город,

Хоть и правит ей поляк.

Здесь народный угол дорог,

Не продаст его земляк.

Понаелись слухом быстро,

Все проходы, каждый дом.

Даже работящим птицам

Дело есть: да кто же он?

Как его сюда пустили?

Раз пустили, то зачем?

Что за дьявольские спицы,

Колесили между стен?

– Сдуру царь открыл беду,

Вона катит, ух, чертовка!

Я ей ночью помогу,

Оторву колёса ловко!

VI

Красные стены доброго замка.

Ночью лепнины горят в потолке,

Явства расселись, все в блюдах, все в златах,

Гость украшеньем сидит при столе.

В центре Мстислав – ливенцовское сердце!

Тронно живёт на вальяже пиров,

Слушает всех, но молчит властедержец,

Мысли хранит под десятком замков.

Вечер стекает по бородам жиром,

Вина краснеют от важных бесед,

Всякий помещик помысливал миром,

Прежде миров – долгожданный обед.

Вдруг, появляется в синих лепнинах

Образ темнеющей, дымной беды,

Мерно спускается фресковый инок.

Дух чародейства коснулся залы́.

– Здравствуй, правитель печальной Ливенцы,

Рад тебя видеть при стольном дворе.

Мне несподручные царские дверцы,

Личный твой страж не пускает к тебе.

Так что прости, я ворвался без стука,

Больно уж важная мысль в языке, –

Тут перебили монашие губы,

Стражи зажали его в тупике.

***

Грозными копьями жалили тело,

Тринадцать концов дорогого железа.

Из чёрной одёжи закапала кровь,

А польский наместник не вскинул и бровь.

***

Монах опустился в багровую лужу,

Мстислав повернувшись, глаголил ему:

– Монахи не сходят от верху на ужин,

Они не рождаются в дымном бреду.

На миг тишина облетела столы,

Народ незаметно купался в поту́.

Послышался шаг легкостопой ноги –

Убитый тотчас растворился в полу.

Раскрылись ворота и в зал красностенный,

Вошёл тот же самый, убитый монах,

Хоть кровь на одеждах совсем незаметна,

Однако гостей опоясывал страх.

Взглянув на толпящийся округ солдат,

Слегка удивившись – вернулся к почину:

– Я ведал задержки своей результат.

Винить призываю сего господина, –

И вытянув палец, монах указал

На груду доспехов, закрывших личину.

Из них наблюдал умудрённый Антал,

Неделю назад возведён в командиры.

– Ей богу, Мстислав, не гневи свои мысли,

Не думал, что боком я выйду хоть раз.

Впервые веленье не сделал по силам,

Ведь сам же ты отдал дружине приказ.

И облик гостей не сказать, что был бледен,

И тихо сношались, шепча языки.

Едва различимо, спокойно ответил,

Мстислав, запрокинув свой взор в потолки:

– Довольно нижений, ты знаешь, что прав,

Тем более, нечисть сюда просочилась,

Не факт, что вошедший по крови наш брат,

А ну ка, Антал, осмотри чертовщину.

– Что ты, правитель, духовен мой чин,

С лепнин не спускал я скитаний стопы́,

Меня бы кроватью свободной почил,

Предвестник я жалкий, с окраин страны.

VII

Рассказ, приведённый второю главой,

Поведал монах в Ливенцовские дали.

Но люди уже заклевав головой,

Словам чужестранца совсем не внимали.

– Я верю монашеской речи, мой лорд,

Пускай этот конюх, хоть демон в обличье.

Однако в отдельности демон помрёт.

У нас же есть армия, стены приличны.

Мы сильной рукою захватим преграду,

Да сталью сожмём на доспешном оскал,

И взмолимся Господу, вставши за правду, –

Потрясши мечом, восклицает Антал.

Монах усадился на крайность скамьи,

Рукою провёл по застойным сединам,

Надежды в него заходить не могли:

Уж младость покинула мусколов силы.

– Однако, мой друг, он явился сквозь крепость –

Пришедший в моём же обличии бес.

В тебе говорит безрассудная смелость,

Она в нашем деле утратит свой вес.

– Утратит монашая роба весомость, –

Прифыркнул, в броню заховавшись, Антал,

– Коль ты бы узнал, что железная совесть

Сразила того лиходея запал.

– Похвально, что копья умело кололи,

Однако не видел я труп во дворце,

Да кровь не видна мне с моей колокольни,

Выходит, что сталь не поможет в конце.

Антал закипал под бронёю своей,

Но гнев его что-то сейчас умалило,

Тут будто проникшая в разум метель,

Расставила мысли, забыла порывы:

– Допустим ты прав, тут мне ясен посыл,

Но что предложить, кроме копий Ливенцы?

Во время ответа монах рассудил,

Что нужно доспешному выправить сердце:

– Его не сразить языком иль рукою,

Мне виделся воин – храбрее всех вас,

Хоть младость его погубила в итоге:

Не нужно растрачивать армий запас.

Общаться с доспешным – пустые дела,

Ты сам во броне, как без слуха, Антал.

И мало, что Сфэг не услышит слова,

Так в душу его демонёнок попал.

Руками он держит злонравную лютню,

Руками и ходит, и прыгает он.

Пусть мелок на вид, да звучащие губы:

Кого захотят завербуют в загон.

– Шута линчевать предлагаешь сначала?

Спокойно в себе вопрошает Мстислав.

– Нет смысла милорд, Сфэг и сам осознает,

Ужасны итоги кровавых расправ.

Без этого он устоит не сражённый,

Сильно́ в нём желанье к убийству других.

Уж много склонилось ладоням тяжёлым:

Твои ж ливенцовцы пойдут после них.

Нам надо ударить его через запах,

Чтоб образ знакомый его остудил:

Он вспомнит течение суток отрадных,

Забыв голоса демонических рыл.

Мы выставим несколько лучших доярок,

Сберём из окрестных лугов всю траву,

Лошадок поставим, коровок десяток.

Наполним пространство эфиром ему.