Читаем Конец Вечности онлайн бесплатно

Этот роман, в числе прочих, вырос из более короткой версии. В данном, втором для меня случае, переделки оказались более существенными, чем в ситуации с Камешком в небе, который превосходит по объему свою первоначальную версию, Старей со мною вместе (Grow Old Along with Me), лишь в 1,4 раза, в то время как Конец Вечности в романном варианте аж втрое толще повести, из которой возник.

И вот как это случилось...

Шел 1953 год. Прошло почти четыре года с момента выхода в свет моей первой книги, Камешка в небе. С тех пор я опубликовал еще восемь книг, в том числе учебник по биохимии, и в целом, следовательно, их стало девять. Десятая книга, Лакки Старр и пираты астероидов (Doubleday, 1953), готовилась к изданию, а одиннадцатая, Стальные пещеры (Doubleday, 1954), печаталась выпусками в Galaxy, но для нее уже был запланирован выход отдельным томом.

На том раннем этапе я писал в среднем по три книги в год — не так много по моим среднестатистическим параметрам, но в ту пору у меня не хватало времени на литературу. За полгода до публикации Камешка в небе я начал преподавать на медицинском факультете Бостонского университета. В 1951-м я получил должность адъюнкт-профессора биохимии, продолжая пребывать во мнении, что этим и буду заниматься, а литература — просто хобби. Все же я продолжал писать, когда находил для этого свободную минуту.

Время от времени я посещал университетскую библиотеку, расположенную в главном здании университетского городка (в те дни там еще не обретался доктор Готлиб, собиратель моих черновиков), и так получилось, что 17 ноября 1953-го, бродя среди стеллажей, я наткнулся на полку, заставленную переплетенными годовыми подборками журнала Time.

Я взялся аккуратно перелистывать ранние номера и, само собой, поразился, насколько умней авторов журнала я себя чувствую. Их тщательно культивируемый стиль всезнаек выглядел забавным, ведь у меня было преимущество в знаниях. Я без особой надежды обратился к библиотекарям с просьбой взять на дом эту подборку. И выяснил, что у преподавателей есть исключительная привилегия. Им разрешалось уносить домой эти тома, а студентам — нет.

Я немедленно полез за первым томом подборки (содержавшим выпуски за первую половину 1928-го) и взялся его изучать. Почти год у меня ушел на то, чтобы проработать все тома, и библиотекари дали мне полушутливую, полууважительную кличку Профессор времени[1]

Все это я проделал скорее прихоти ради, потакая первоначальному импульсу. Но не только. В одном из ранних томов я заметил рисунок: заштрихованный фон небольшого рекламного объявления. Я увидел его краем глаза, и мне вдруг показалось, что на этом фоне изображено хорошо знакомое нам ныне грибовидное облако взрыва атомной бомбы.

Я удивился: том журнала, с которым я работал, вышел в свет лет за пятнадцать до Хиросимы. Я пригляделся внимательнее. Но то был лишь гейзер Йеллоустоунского национального парка, известный под прозвищем Безотказный старичок (Old Faithful), а в тексте объявления не оказалось ничего примечательного.

Но какой был бы с меня прок как от автора НФ, не умей я извлекать пользу из подобных странностей?

Меня часто спрашивали, откуда у меня берутся все эти безумные идеи. Стоило бы разок ответить:

— Из старых выпусков журнала Time.

А что, если бы объявление и впрямь оказалось тем, чем я посчитал его впервые: изображением атомного взрыва? Что, если бы слова рекламы содержали завуалированный намек на истинную природу картинки? Если так, то как оно могло там оказаться? И зачем его туда поместили?

Ясное дело, к этому имели бы какое-нибудь отношение путешествия во времени. Меня сразу увлекла такая мысль: я еще ни разу не сочинял ничего крупного, что касалось бы путешествий во времени.

И вот 7 декабря 1953 года я начал работу над повестью, которую назвал Конец Вечности.

Когда 6 февраля 1954-го я закончил, то, насчитав 25 ООО слов, остался ею весьма доволен и тут же отправил в Galaxy.

9 февраля мне позвонил Хорас Голд. Его отказ был решительным. Он согласен был обсуждать редактуру, но лишь при условии, что я сохраню одно только название, а повесть полностью переделаю. Я категорически отверг его условия, и с тем разговор окончился.

Мне показалось, что стоит еще попробовать в Astounding, но я передумал. Я уже не помню, почему, и в дневнике нет указаний на причину. (Я неоднократно замечал, что в моих дневниках вообще почти нет записей о неприятностях. Таким образом, дневник мой способен произвести ошибочное, хотя и вроде бы подкрепленное фактами, впечатление, будто жизнь моя протекала совершенно счастливо. Впрочем, она и без того достаточно счастливая, и жаловаться я не думаю.)

Возможно (это я сейчас предполагаю), тот телефонный разговор с Голдом натолкнул меня на мысль, что в повести чересчур много всего намешано, и у меня в руках, по существу, сублимат романа. Поскольку в Doubleday уже опубликовали четыре моих романа и готовили к изданию еще два, я чувствовал себя их постоянным автором, у которого есть свои особые права. Мне показалось разумным передать повесть Уолтеру Брэдбери, чтобы он ее прочел и дал совет, стоит переделывать ее в роман или нет.

17 марта 1954-го, находясь в Нью-Йорке, я оставил повесть для Брэдбери, который встретил мою идею радушно. Я не ошибся: Брэдбери согласился, что это неплохая основа для романа, и уже 7 апреля позвонил сообщить, что контракт готовится.

Я подписал договор 21 апреля и столкнулся с необходимостью увеличивать объем повести втрое. На это у меня ушло ровно полгода, и 5 декабря 1954-го работа была выполнена. На следующей неделе я послал рукопись в Doubleday, а 4 августа 1955-го получил авторский экземпляр.

Перед вами исходная повесть, из которой я стачал роман.

Секция Вечности, отведенная 575-му столетию, ориентируется на вещественные технологии. Энергетических вихрей 300-х уже нет, полевой динамики 600-х еще нет. На всем двадцатитысячелетнем протяжении от первых до последних веществом пользуются для всего, от стен до сковородок. Ни одно из зарегистрированных изменений Реальности не изменило этого. Для Вечности энергетическая ориентация всегда составляла некое исключение.

Однако нельзя сказать, что Бринсли Шеридан Купер, уроженец 28-го столетия, также вещественно-ориентированного, чувствовал себя в своей тарелке, войдя в приемную, на другом конце которой имелась прозрачная дверь, и неопределенность за этой дверью отделяла его от 575-го. В конце концов, использование вещества также подчинено моде. Жителям энергетических веков вещество кажется одинаково безыскусным, грубым, тяжелым, варварским материалом, чем бы оно ни выступало на самом деле. Обитателям вещественных свойственно различать дерево, металл (тяжелый и легкий), пластик, силикаты, бетон и кожу — в бесчисленных разновидностях и сочетаниях.

Купера, который родился в мире легкометаллических сплавов, потрясло зрелище океана стекла и фарфора, тянущегося во всех направлениях и впечатлявшего тем сильнее, что на первых порах никого из людей нигде не было видно.

Он стоял, разинув рот, пока не раздался резкий голос с густым акцентом сороковых тысячелетий:

— Да заходите вы, блин.

Купер сморгнул.

— Простите, но я...

И смутился того пуще, обнаружив, что соскочил на родной диалект 28-го.

Говоривший явно заметил это: его ворчливый голос смягчился. Выражение лица с орлиным носом под тяжелыми медвежьими бровями тоже сделалось дружелюбней. Тяжеля стеклянная дверь, через которую он вошел, бесшумно провернулась на полевом косяке во всю длину — энергетическом компромиссе, довольно обычном для вещественноориентированных Времен.

Вошедший протянул к ней тяжелую ручищу, задержал и произнес:

— Извини, сынок. Я подумал, ты местный, времянин.

— Нет, сэр, — сказал Купер, пытаясь говорить кратко. — Я Б. Ш. Купер из 28-го. Вот мое удостоверение.

Он перешел на язык шестидесятого тысячелетия, в котором практиковался последние дни. Передал вошедшему личную капсулу. Тот даже не взглянул на видневшийся из нее край тонкой бумажки, а, отложив в сторону, рассмеялся.

— Приношу извинения, — проговорил он. — Мы ожидали местного, который как раз должен был заступить на работу в приемной. Я поспешил с выводами. Трудно найти нового сотрудника, а с предыдущим довелось расстаться скорей, чем предполагали. Сам знаешь, как оно бывает.

Он произнес последние слова с оттенком скучающего пренебрежения, который Купер постарался имитировать наклоном головы. В конце концов, кто такие местные сотрудники, как не подопытные, предметы наблюдений? Куперу предстояло к этому привыкнуть.

Другой продолжил:

— За местными всегда нужен глаз да глаз. Они толком не понимают сути Вечности. Как до них донести, что Время не футбольный матч? Секундами вокруг да около слоняются. Если и вздумают проверить, то выходят, образно говоря, в чужой туалетной кабинке. А возвращаясь во Время, оказываются не на том краю двухминутного провала. С Компьютерами[2]потом проблем не оберешься. А ты откуда?

— Из двадцать восьмого. — Он осмелел. — А откогда[3]вы?

— Из 413-го. По какому делу, сынок?

Тревога исчезла с лица Купера. Вероятно, и по акценту можно догадаться, из какого Времени этот человек, но что ж Купер был бы за Вечный, если бы на первом задании в новой секции Вечности удержался от соблазна спросить: Есть кто из старого доброго 123-го? — или любого иного Родного Времени. Если бы даже он был слишком юн и застенчив, или же, напротив, слишком стар и облечен регалиями, то наверняка бы задал этот вопрос, по крайней мере себе самому в мыслях. Есть нечто особенное в общих социальных привычках и предустановках, не поддающееся искоренению при сколь угодно тщательных тренировках интернов. Даже самая неприятная личность иного Времени, случись ей попасться на глаза в правильном костюме, в одежде, которую новичок в любой миг прежней жизни счел бы единственно правильной, станет в представлении интерна принцем крови, чью привязанность стоит заслужить.

Но 413-й век для Купера ничего не значил, кроме порядкового номера. Он ничего не смог припомнить об истории этой эпохи, кроме отрывочных сведений: в том тысячелетии наблюдалось сокращение численности населения, а древесные семена экспортировали оттуда в различные обезлесенные столетия. Экспорт был налажен весьма широкий, поскольку семена не так чувствительны к Реальности, как, например, противовирусные сыворотки, человеческие эмбрионы или вихревые маршрутизаторы.

Купер проговорил:

— Я хочу видеть Лабана Твиссела.

Он не сумел сдержать трепета в голосе.

Брови другого вздернулись. Подняв отложенную было в сторону личную капсулу, он внимательно осмотрел ее.

— Старшего Компьютера Твиссела?

— Именно так.

— Ну что ж, Купер, садитесь, я попробую с ним связаться. Кстати, меня зовут Нерон Эттрелл.

Голос Эттрелла лишился прежней снисходительности.

Купер сел. Губы его так и дрожали от едва сдерживаемого восторга. Он явился к Старшему Компьютеру Твисселу, по его вызову, а Твиссел — член Всевременного Совета, величайший, как считали во всей Вечности, Компьютер среди своих коллег.

И это Твиссел истребовал себе Купера. Он не представил никаких обоснований своей просьбы, но Купер подозревал, что уже знает причину. Он никому не озвучил своих предположений, не поделился ими даже с Дженро Мэнфилдом, своим Наставником и человеком, которого уважал более всех, встреченных за недолгую еще жизнь.

В конце концов, Купер и сам уже некоторое время догадывался, что избран для некоей миссии. Первое предположение на сей счет возникло у него более физиогода назад. (Чуть ли не с самого начала учебы приходилось привыкать к различию между годами, которых в Вечности не существовало,и физиогодами, служившими лишь мерой взросления человеческого тела.)

Вот как это произошло. В классе 28-го столетия было пять интернов, двое из второй декады и по одному из пятой, седьмой и девятой. Сам Купер принадлежал к девятому десятилетию, он родился в 2784-м, а поступил на учебу в 2798-м. Оставайся он во Времени, прожил бы к настоящему моменту уже семь лет 29-го столетия, но столетия было принято регистрировать по моменту, когда новичок покидал Время и поступал на учебу. Вплоть до дня своей смерти Купер так и останется выходцем из 28-го. (Мысленно он поправил себя: просто до смерти. Какой прок считать дни в Вечности? Но, впрочем, так поступали все. Говорили завтра и может, в следующем году, словно это имело хоть какое-нибудь значение.)

Но из пятерки новичков он один получил специализацию. Его проволокли через вычислительную математику как можно скорее и велели все оставшееся время уделять изучению первобытной истории. Однажды он выразил несогласие, заметив, что другие интерны учатся по вполне сбалансированным программам. Наставник Мэнфилд в некотором замешательстве взъерошил каштановые волосы и проговорил:

— Сынок, но таков прямой приказ Совета. — Люди частенько обращались к Куперу сынок — вероятно, по той причине, что его маленький подбородок, светлые волосы и глаза создавали впечатление, будто он гораздо моложе своего истинного возраста. — Не знаю, почему.

Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться к изучению старых периодических изданий (прежде чем в моду вошла пленка, печатали на бумаге), пока жизни, поступки и имена давно умерших людей не стали им обоим знакомы, словно свои собственные.

За физиогод до этого момента он прочел одну из работ Компьютера Твиссела по математике (проанализируйте результаты Твиссела в терминах темпоральных тензоров). Заинтересовавшись, он изучил другие статьи. Это привело его к определенным неожиданным выводам, которыми он не рисковал делиться даже с Мэнфилдом.

Но он полагал, что примерно представляет себе, для чего с ним так обращаются, и погрузился в более или менее нетерпеливое ожидание вызова от Твиссела. И его вызвали.

Перед самым отбытием он успел поговорить с Мэнфилдом и не удержался от намека. Несомненно, Мэнфилд в курсе, и Куперу хотелось получить подтверждение своих подозрений. О, как же ему хотелось.