Читаем Конец Ольской тропы онлайн бесплатно

«...Жил в старину большой вождь, звали его Кулу.

Никто не знает, какого племени и рода был мудрый Кулу, но боялись и по читали eгo все люди, жившие в богатой стране, которая начинается от моря Вечного Льда, от острова Четырех Столбов и кончается у моря Вечных Бурь, называемого Охотским. Признавали Кулу своим главным вождем все племена и народы этой страны: юкагиры и чуванцы, чукчи и ламуты, эвенки и коряки, камчадалы и якуты. И потому всю страну называли страной Кулу.

Древние старики слышали в детстве от своих дедов:

— Вот слово мудрого Кулу:

«Никогда не живите на одном месте, не стройте прочных чумов из дерева, камня и глины. От таких мест бежит зверь, улетает птица и уплывает рыба. И тогда приходят в эти места братья богатыри — Голод и Смерть, и гибнут люди, и олени, и собаки.

Вечно кочуйте, меняйте стойбища, следуйте путем птицы, рыбы и зверя.И будут у вас шкуры и мясо, кожа и сало, пушнина и перо».

Говорил Кулу и другое слово:

«Никогда не ройте землю, не тревожьте в ней желтый песок и желтый камень, за которые чужаки-люди из теплых стран продают свои души. Хороните эти камни, засыпайте снегом — желтый песок, и когда будут спрашивать вас чужаки-люди, говорите: не знаем, не понимаем, не видели, нет у нас желтого песка и желтых камней».

Завещал Кулу племенам и народам:

«Не стройте дорог, заметайте следы, прикрывайте охотничьи тропы, чтобы по вашим следам не проник чужак вглубь страны».

Ушел Кулу на высокую ахору, давно ушли за ним его дети. И стали племена забывать слово Кулу, и занесла пурга его законы.

Кто помнил законы Кулу, те уходили вглубь, но чужаки пробирались по их следам и находили их всюду.

Погибала страна Кулу...»

Старый Панк из рода оленных эвенков покинул аласу[1] и гнал оленей к склонам хребта Тас-Кыстабай, где Кулу и Аях-Урях, сливаясь, образуют реку Колыму.

Караван занял всю долину и издали был похож на передвигающийся забор, обрамленный ветвистыми оленьими рогами.

Панк важно восседал на переднем олене. Он дремал в седле — на двух продолговатых подушках, привязанных к лопаткам животного. Стремян эвенки не знали. Панк сидел на подушках, подобрав под себя ноги, и лишь изредка, на крутых спусках и подъемах, восстанавливал равновесие палкой, которую на ходу втыкал в землю.

Внезапно олень метнулся в сторону. Панк едва удержался в седле.

На краю тракта лежал человек.

Панк успокоил оленя и позвал сыновей. Они удивленно разглядывали незнакомца, из разбитой головы которого на дорожную пыль тонкой струйкой стекала кровь.

Панк приказал женщинам перенести Слипко на последние нарты и погнал оленя вперед. Отъехав на безопасное расстояние от дороги, он сделал привал у ближайшего ручья.

Женщины осторожно обмыли окровавленное лицо незнакомца.

Тот открыл глаза, с трудом приподнялся на нартах и увидел сморщенное лицо старого эвенка, стекла квадратных очков и длинную, обшитую жестью трубку. Из-за спины старика выглядывали любопытные женщины. За прошедшие три недели машинист рейдового катера Охотского порта красногвардеец Игнат Слипко, бежавший из захваченного бандитами есаула Бочкарева Охотска, не видел ни одного живого человека. Истощенный от голода, он брел по древнему почтовому тракту к советскому Якутску. Затем произошло неизбежное: изнеможденный машинист пластом рухнул на тракт, разбив голову о придорожный камень. Там и нашел его, пересекая дорогу, Панк.

— Воды! — простонал Слипко и бессильно упал на нарты.

Панк неодобрительно покачал головой. Нескольких глотков воды было недостаточно, чтобы этот человек мог встать на ноги. Провалы на щеках и болезненная желтизна кожи говорили, что машинист давно ничего не ел.

Панк знал более верное средство, чем вода. Оно одновременно утоляло и жажду, и голод. Он достал мамыкту — длинный ремень, похожий на лассо, с костяным кольцом на конце, и протянул его старшему сыну. Тот ловко запустил мамыкту в воздух. Мертвая петля захлестнула шею ближайшего оленя.

Панк связал оленя, привычно, ударом ножа, проткнул ему сердце и надрезал горло. Старуха Мынтах подставила к ране ржавую жестяную кружку и нацедила в нее дымящуюся оленью кровь.

— Пей!

Слипко жадно прильнул к кружке. Эвенки толпились вокруг нарт. Они молчали, ожидая, когда незваный гость опорожнит кружку до дна.

Слипко вытер испачканные в крови губы.

— Ты знаешь, кто я?

Панк подтвердил.

— А если найдут?

Старик отрицательно помахал трубкой.

— Панк знает все. Много людей ушли туда, — показал он в сторону моря. — Панк идет обратно. — Он снова протянул машинисту кружку, наполненную оленьей кровью.

— Пей, большевик!

Слипко выпил и облегченно закрыл глаза.

Караван продолжал путь.

Поздняя осень лежала над Колымой. Полозья нарт скрипели по голой земле, мягко шуршали по ковру опавших листьев, с звонким треском ломали тонкую ледяную корку скованных первыми морозами ручьев. Со всех сторон караван окружала глухая тайга — океан оголенных лиственниц, корабельные мачты стволов гигантских елей и сосен, мохнатые кусты вечнозеленого кедрового сланника.

Почти все время, пока продвигался в тайгу караван, Слипко был в забытьи. Силы медленно возвращались к машинисту. На редких привалах к нартам подходили женщины, угощали его сырой олениной и знаками объясняли, что он должен много есть, если не хочет умереть.

Чаще всего машиниста навещали оленята. Они щекотали его лицо легким прикосновением влажных губ. Слипко любил наблюдать за ними. Обычно на стоянках они лежали, свернувшись клубком, возле матери. На переходах самые крохотные из них размещались на нартах, а старшие трусили мелкой рысцой за караваном, жалобно блея и тычась теплыми мордочками в лицо Слипко. Важенки не подпускали к ним ни самцов, ни собак и с такой яростью бросались на псов, что последние, трусливо рыча, убегали.

Наконец, Панк привел караван к восточному склону хребта Тас-Кыстабай и остановил его в долине, где быстрые речки, сбегая с гор, текли дальше порожистой Колымой. Панк избирал это место для зимовки каждый год с того дня, когда наследственные обязанности главы стана перешли к нему. Он считал, что у слияния рек — лучший подножный корм для оленем и много пушного зверя.

Машинист совсем поправился и до первого снега проводил время на охоте либо учил русскому языку младшего сына Панка, семилетнего Эгета.

Однажды, когда Панк ушел на охоту, Эгет притащил из чума два замусоленных камня, каждым величиной с грецкий орех, на вид осколки меди, неведомо как попавшие в стан бродячего эвенка. Ребенок играл ими. Его забавлял металлический блеск камней.

Слипко соскоблил с камней грязь и, внимательно осмотрев их, вернул Эгету.

Точно такие камни, только меньшего размера, он видел в Охотске у старателей, которые приходили с приисков. Камни несомненно были золотыми самородками. Он сказал об этом Панку. Но тот сразу стал неприветливым. Старый эвенк хорошо помнил законы Кулу.

— Тебе, большевик, скоро уходить надо. У Панка много своих людей, мало оленем. Панк — бедный человек.

Машинист понял, что допустил ошибку.

Спустя несколько дней выпал снег. Он запорошил тайгу и долину, одел саваном сопки. Умолк грохот воды на колымских порогах. Слипко решил распрощаться с эвенком. Непредвиденное обстоятельство отсрочило его уход.

Возвращаясь с охоты, он подходил к аласе, где раскинул свой стан Панк. За плечами Слипко висели убитые белки. Он шел, думая о предстоящем переходе в Якутск по тайге, без компаса и, возможно, без оружия, и вдруг услышал неподалеку незнакомые голоса. Машинист притаился за деревьями.

Голоса раздавались все ближе, а за тем на аласу вышла группа вооруженных людей. По отдельным фразам, которые долетали до Слипко, он догадался, что это часть отряда пепеляевского соратника, эсера Сентяпова, посланная на усмирение колымских поселков.

Пепеляевцы хозяевами засновали на аласе. Двое из них, один необычайно длинный и худой, второй низенького роста, с огненной бородой и рыжими усами, погнались за оленями. Животные пытались бежать, но бревна, подвешенные к шее[2], мешали им скрыться от преследователей.

На аласе задымился костер. Длинный и Рыжий свежевали важенку.

Пепеляевцы отдохнули, забрали еще четырех оленей и ушли вверх по Колыме, к Верхнеколымску.

Рыжий незаметно отстал от них и вернулся обратно.

Через минуту к нему присоединился Длинный.

— Где нашел? — отнял Рыжий у Эгета самородок и поднес его к глазам Панка.

Ребенок испуганно спрятался за спину старухи Мынтах.

Панк ответил, что до того места, где он видел золото, двое суток пути.

Бандиты посовещались.

— Веди! — приказал Рыжий. — Показывай жилу.

Они забрали из чумов охотничьи ружья и все патроны.

Панк вздохнул:

— Оставь ружье, русский, оставь патроны. Иначе Панк умирать от голода будет.

— Ша! — цыкнул на него высокий пепеляевец. — Не сдохнешь! Вы, грязные черти, живучи, как червяки. До ста лет плодиться можете. Давай рогалей!

Эвенк, вздыхая, привел оленей. Бандиты погрузили на них свои сумки и винтовки и погнали старика вперед.

Слипко зарядил винчестер и, не замеченный бандитами, последовал за ними.

Вечером белые остановились на отдых. Спали они по очереди. Один караулил Панка. Старик сидел у костра, обняв колени, и сосал потухшую трубку. Табак он забыл в стане, а просить у чужаков не хотел. Он был непроницаем и неразговорчив.

Слипко лежал за деревьями, прислушивался к каждому шороху и всю ночь не смыкал глаз.

На закате второго дня Панк привел белых в долину, по дну которой, блестя ледяными заберегами, бежал прозрачный ручей, заросший тальником и сланником.

— Здесь, — показал он на ручей.

Пепеляевцы разочарованно переглянулись.

— Обманул, гад! — подскочил Рыжий к Панку. — Говори, где золото?

Но Панк призвал на помощь мудрое слово Кулу.

— Не знаю, не понимаю, не видел, — нараспев протянул он. — Нет у меня желтых камней, из-за которых вы, чужаки, продаете свои души.

— Так ты смеяться?!

Рыжий изо всей силы ткнул его в грудь прикладом. Старик упал.

— Беги! — крикнул ему Длинный.

— Да он крещеный! — засмеялся Рыжий, показывая на крест на груди Панка. — Целуй крест, гад! Сейчас умирать будешь!

И он вскинул винтовку.

...Загрохотал выстрел, наполнив гулким эхом долину. Белка, с любопытством смотревшая на людей, выронила от неожиданности кедровую шишку, распустила парусом пушистый хвост, перелетела на соседнее дерево и скрылась в его густых ветвях. Потревоженные ветви стряхнули на Слипко тучи снежной пыли. Рыжий вскрикнул, уронил винтовку и повалился лицом в снег. Длинный подпрыгнул от страха и журавлиными шагами поспешил наутек.

Загремел второй выстрел. Пуля настигла Длинного в тот момент, когда он раздвинул спасительные кусты тальника.

Из-за деревьев выбежал Слипко. Он поднял Панка и прикладом винчестера постучал по голове Рыжего. Тот был мертв.

У кустов тальника, раскинув руки и ноги, лежал Длинный. Пуля попала ему в глаз.

— Толковый у тебя винчестер, старина, — сказал машинист. — Не одолжишь ли дойти с ним до Якутска?

— Бери, большевик, — подобрел Панк.

Слипко поинтересовался:

— Чего это они на тебя разозлились? Так и не сказал им, где золото?

Панк упрямо повторил:

— Не знаю, не понимаю, не видел, нет у меня желтых камней, из-за которых вы, чужаки, продаете свои души.

— Да я не допытываюсь, — успокоил его машинист. — Когда понадобится, мы сами найдем. Нынче не до золота.

На другой день они вернулись в стан, привели оленей и принесли две лишних винтовки, которые сняли с убитых бандитов. На следующее утро Слипко пробирался через тайгу на запад, где, как остров в бушующем море гражданской таежной войны, лежал советский Якутск.

Билибин с досадой перелистал книгу. Тусклое пламя свечи рывком устремилось вверх. Тень волнистыми клубами побежала по стене, словно дым из трубы на экране. Со страниц книги смотрели взглядом в будущее проницательные глаза великого арктического исследователя.

Инженер отложил книгу и вздохнул. Норвежцу было нетрудно утверждать, что золото на Колыме есть. Случайная фраза в его дневнике, основанная на беседах с жителями приустьевого участка в месяцы зимовки «Королевы Мод» во льдах Чаунской губы, ни к чему не обязывала Амундсена.

— А каково мне! — запальчиво воскликнул Билибин. — Целое лето про пало впустую. Нельзя же всерьез считать удовлетворительным результатом кустарный промысел на Среднекане. Он для страны — мелочь и в сегодняшнем состоянии годен только для индивидуального обогащения Кафтуновых.

Из угла палатки, в которой разместилась экспедиция Геологического комитета Академии Наук, возглавляемая горным инженером Билибиным, приподнялась лохматая, с длинными, как у попа, волосами, голова старателя.

— Звал, Юрий Александрович? — спросила голова.

Билибин, недоумевая, взглянул в угол и с трудом сообразил, что высказал вслух мысли, которые не давали ему покоя в последнюю неделю.

— Спи, Кафтунов, — ответил он. — Показалось тебе.

Он снова придвинул к себе книгу, затем раздраженно отбросил ее и достал тетрадь, которой поверял свои радости и сомнения.

— Ложись и сам, начальник, — посоветовал Кафтунов. — Не может быть, чтобы Леший ошибся. Но золото найти — требуется особое счастье иметь. А ты несчастливый. Не везет нам с тобой, — охотно завязал он разговор.

— Молчи уж! — в сердцах прикрикнул на него Билибин.

Кафтунов обиженно засопел и умолк.

В палатке близ ключа Юбилейного, отдающего студеную прозрачную гладь Утинке — верхнему притоку Колымы, снова наступила тишина. Надоедливо пели комары. Их противное жужжание путало мысли.

Билибин подрезал фитиль свечи, накинул на лицо сетку и раскрыл тетрадь.

На ее титульном листе жирным карандашным штрихом было выведено вечно живое изречение Шекспира:

«Как беден тот, у кого нет терпения!»

« ...Дни мчатся, как угорелые, а я попрежнему далек от цели, как и в ту минуту, когда вступил на Ольскую тропу.