Читаем Конец «графа Монтекриста» онлайн бесплатно
Мы не рискуем впасть в преувеличение, утверждая, что моральный облик пятидесяти с чем-то обитателей Энской городской тюрьмы (почти без исключения уголовников с солидным стажем) заметно выиграл от сравнения с чистокровными арийцами, занявшими этот городок в один сентябрьский вечер. Право, рядом с представителями «доблестной» германской армии все эти марвихеры, домушники и конокрады выглядели скорее шаловливыми воспитанниками детского дома, нежели уголовными преступниками.
В тот сентябрьский вечер, о котором идёт речь, тяжелый немецкий снаряд начисто скосил угол тюремного здания. Растерявшись от свободы, явившейся к ним столь неожиданно, заключённые столпились у ворот тюрьмы, точнее, у того, что осталось от этих ворот. Напротив полыхала два дома, зажжённые снарядами. В багровом зареве мелькали, как на экране, тёмные фигуры людей, спешивших покинуть город. Грохот артиллерийской канонады и треск пулемётных очередей сливались с рёвом скота, угоняемого населением на восток. Немцы неожиданно прорвались на ближние подступы к городу, и жители не успели вовремя эвакуироваться.
Первыми на опустевшие улицы влетели немецкие мотоциклисты. Они непрерывно и беспорядочно стреляли из автоматов, которые были укреплены на рулях их машин. На перекрёстке один из них круто затормозил и, спрыгнув с мотоцикла, бросился к женщине, которая бежала с ребёнком, таща за собой узел. Выкрикивая что-то на своём языке, немец стал вырывать из рук женщины узел. Девочка, которую женщина держала за руку, заплакала и стала помогать матери, не желавшей отдавать своё добро. Обернувшись к ребёнку, немец раскроил ему череп прикладом своего автомата.
Это произошло мгновенно, на глазах у заключённых, всё ещё продолжавших толпиться возле тюремных ворот. Многие из них хорошо знали эту девочку. Она жила напротив тюрьмы и часто играла на улице. Заключённым было известно, что девочку зовут Женей, и слова смешных детских песенок, которые она распевала, знали в тюрьме уже наизусть. Порой, когда Женя начинала петь, камеры дружно подхватывали мотив.
В свою очередь, и Женя знала обитателей этого страшного дома с решётчатыми окнами. Более того, ей было достоверно известно, что этот дом – тюрьма, что в тюрьме сидят жулики и что жулики – дурной народ. Но, говоря по правде, жулики Жене почему-то правились, и нередко, завидев их лица, прильнувшие к оконным решёткам, она улыбалась им без тени какой-либо укоризны.
И вот теперь эту девочку убил белокурый немецкий фельдфебель. Мать Жени закричала так страшно, так пронзительно, что крик её, сразу заглушивший треск автоматов и гул орудий, казалось, прорезал весь объятый тьмою город, а может быть и весь мир.
И в то же мгновение, не раздумывая, не сговариваясь, даже не оглянувшись, заключённые бросились на фельдфебеля. Едва успев вскинуть автомат, он рухнул от двойного, комбинированного удара в висок и подложечку. Это был удар мастера, и нанёс его заключенный, известный в городе под кличкой «граф Монтекрист», которую он дал себе сам, выпустив почему-то из фамилии героя Александра Дюма последнюю букву «о». Он не раз судился за хулиганство и уличные драки и, скажем прямо, был специалистом своего дела. Через минуту белокурый фельдфебель перестал быть таковым, ибо мёртвые не знают рангов. Он стал просто рядовым покойником, этот чистокровный ариец.
А заключённые пошли на восток.
Они пошли на восток так же, как бросились на фельдфебеля, – не раздумывая, не сговариваясь, не рассуждая. Они шли в строю, как солдаты, и вёл их, как солдат, «граф Монтекрист». И хотя никто из них не произнёс ни слова, и хотя все они были людьми разных возрастов и биографий, осуждёнными за разные преступления и на различные сроки, – шли они организованно, дружно, как один батальон, как одно небольшое, но крепко сколочённое, хорошо сжившееся соединение.
Они проходили улицы, корчившиеся и пожарах, поля, истоптанные и опоганенные врагом, луга, расстрелянные в упор, дороги, изрытые снарядами. Они проходили через окровавленные сёла и обуглившиеся деревни, по искалеченной, измученной, замолкшей земле, которая была их землёй, и их родиной.
Да, родиной. И, может быть, именно в простом этом слове, которое никто из них не решался произнести вслух, и надо было искать разгадку того нового, необычного, что вдруг засветилось в глазах этих людей и что так сурово и требовательно вело их вперёд, на восток. И хотя все они были предоставлены самим себе и любой из них мог свободно и безнаказанно определить свой маршрут, свою судьбу, сделать свой жизненный выбор, – они продолжали шагать вместе, рядом, в строю…
В полдень они пришли в областной центр и построились у здания прокуратуры. «Граф Монтекрист» прошёл в кабинет прокурора и коротко объяснил ему суть дела.
– Гражданин прокурор, – сказал он, – имею доложить, что с марша прибыли заключённые из Энской исправилки.
Прокурор выглянул в окно и увидел группу людей, нетерпеливо переминавшихся с ноги на ногу и выжидательно заглядывавших в окна его кабинета,
– А вы, собственно, кто такой? – спросил прокурор, с интересом разглядывая курносую, задорную физиономию «графа», его запыленный бушлат и пышную, затейливо завязанную чалму из старой рогожи на его голове.
– Уполномоченный, – с большим достоинством, не моргнув глазом, ответил «граф». – Ихний уполномоченный. Фамилия – Мишкин, статья 74-я, вторая часть.
– Срок? – коротко опросил прокурор, сразу сообразив, что имеет дело с человеком бывалым, который поймёт его без лишних слов.
– «Петух», – ответил Мишкин. – Имею «четыре «ногтя», но без поражения прав.
– За что прежде судились?
– По той же специальности, – по-прежнему серьёзно ответил «граф». – Исключительно, гражданин прокурор, страдаю за драки. Сызмальства мучаюсь зудом в руках, и, если месяц не заеду кому-нибудь в ухо, нервы не выдерживают, честное слово… И даже начинаются головные боли. Я уж и к врачам обращался, да всё без толку. «Современная. – говорят, – медицина ещё до вашей болезни не дошла. Если там насчёт туберкулёза или камней в печени, то, – говорят, – пожалуйста и милости просим, а насчёт рукоприкладства наука пока бессильна.»
– А где же конвой, путёвка? – перебил его прокурор.
– Разрешите доложить, конвой ввиду военной обстановки добыть не представилось возможным. Который в тюрьме был, то снарядом поубивало, а двое несознательных дали драпу. Так что, хоть и не по своей воле, по оказались мы вполне на свободе. Самоходом отошли. Оно, конечно, без конвоя как будто и непривычно, но где его сейчас возьмёшь? К тому же время военное – капризничать не приходится. Но ничего, прошли довольно аккуратно – потерь и побегов нету. Один только с немцами остался, паразит…
– Фамилия? – спросил прокурор.
– Моя или паразита? – не понял Мишкин.
– Его, – ответил прокурор.
– Трубников, – произнёс Мишкин и, вздохнув, добавил: – Ну, а как теперь насчёт благоустройства? Куда прикажете садиться?
* * *
«Граф Монтекрист» родился, рос и воспитывался в том самом городке, в котором война настала его в качестве обитателя местной тюрьмы. Последнее обстоятельство не очень смущало «графа», поскольку за последние годы оно было для него довольно привычным. Четыре судимости, которые «граф» имел в свои двадцать лет на личном счету, успели приучить его к тюремной обстановке. Он в совершенстве овладел уголовным жаргоном, усвоил нравы и обычаи своих товарищей то камере и отлично разбирался в своеобразной психологии мелких уголовных преступников. Не брезгуя подобной компанией, «граф», однако, никогда не забывал, что сам он не совершил за свою жизнь ни одной кражи и что своими судимостями он обязан главным образом чрезмерно весёлому нраву, и непреодолимой склонности к уличным дракам. Из всех статей уголовного кодекса Мишкин считал для себя приемлемой только одну – 74-ю, в тексте которой отлично ориентировался.
«Одно дело, – размышлял про себя Мишкин, – сидеть за озорство, за хорошую драку, за дебош в клубе с разбитием стекла и снятием штанов с заведующего, а уж совсем другое – пойти на воровство пли грабёж, увести лошадь или там корову и вообще покуситься на чужую собственность. Это уже совсем неблагородно и некрасиво.»
В тюрьме «графа» любили за острый язык, за необыкновенное умение рассказывать всякие весёлые истории, а главное – за то, что был он человеком слова, никогда не заискивал перед начальством, всем делился с товарищами и не давал спуска нахалам.
«Настоящий парень, – с уважением отзывались о нём уголовники, – и котёл у него варит, и себе цену знает, и других в обиду не даст. Конечно, «деловой» из него не выйдет, сидит он всегда исключительно по идейности рук, дерётся без толку, но и фраером тоже назвать нельзя».
В Энске Мишкин считался своего рода городской знаменитостью. О его похождениях и следовавших за ними судебных процессах ходили легенды. И в самом деле, ни одна драка не обходилась без его участия; а в городской больнице, когда туда доставляли очередного потерпевшего со свороченной скулой, перебитым носом или ухом, разорванным до мочки, доктор Эпштейн, старожил, любимец города и весельчак, покачивал головой, перевязывал страдальца, и неизменно говорил:
– Да, батенька, ничего не скажешь… Лихо вас отдубасили. Сразу видно – «графская» работа. Золотые руки у подлеца! Хирург, честное слово, хирург!
Ещё до войны начальник гормилиции товарищ Быстрых, которого местные уголовники в противовес его фамилии именовали «Тихоходом», при одном лишь упоминании графского титула имел обыкновение нервно вскакивать и хвататься за наган.
– Горе моего района! – с чувством отзывался он о Мишкине. – Социально-опасный и в корне преступный элемент. Аль-Капоне против него щенок и младенец!.. Акула уголовного мира!
Справедливость требует отметить, что товарищ Быстрых ненавидел «графа Монтекриста» главным образом за то, что последний, судившийся уже несколько раз, в совершенстве овладел всякими юридическими тонкостями и знал уголовно-процессуальный кодекс лучше, чем начальник гормилиции. Поэтому, как только милиция задерживала Мишкина и начинала расследование по его делу, тот разражался в ответ градом жалоб и допекал товарища Быстрых разоблачением всякого роди «процессуальных нарушений».
– Бумаги! – вопил он истошным голосом, едва его водворяли в камеру. – Опять этот нахальный произвол!.. Имею жалобу на незаконные действия в порядке статья 115-й Уголовного кодекса… Где санкция прокурора на мой арест, согласно Конституции, статья 131 и где заявление потерпевшего, ироды? Если ты образованного юриста берешь, Тихоход, так хоть законы соблюдай по всей форме! Три года начальником сидишь а Упека не знаешь, дубовая твоя голова.
– Экий прохвост, этакая тонкая бестия! – искренне удивлялся начмил и, вызвав начальника стола дознаний, строго приказывал ему «вести дело по всей форме и со всеми соблюдениями».
– Ты смотри, – предупреждал он, – веди дело тонко, чтобы комар носу не подточил. Сам знаешь, что это за клиент. Если б не озорной характер, так по своей образованности и юридическому мышлению он вполне мог бы лекции в университете читать по уголовному праву. Что тебе академик Трайнин!
– Не беспокойтесь, Василий Петрович, – отвечал подчинённый. – Сам себе не враг. С таким сутягой живо выговор из области заработаешь. Ещё вчера, как приказано было его взять, так я всю ночь не спал, за кодексами просидел. Готовился. Не успели посадить негодника – уже жалобу строчит, прямо прокурору республики. Так и чешет все статьи наизусть, честное слово, и даже какие-то особые слова употребляет. Ущемление, дескать, гарантии и непонимание общей превенции.
– Общей, говоришь, превенции? – переспрашивал начмил, покрываясь холодным потом. До чего же, однако, подлая личность, чтоб ему провалиться! Вот идол, всю кровь высосать норовит. Обвинение предъявить, как полагается, в двадцать четыре часа чтобы не было задержки ни на минуту! Прогулки – три раза в день, не менее чем по тридцать минут… В камере чтоб пылинки не было. Чтоб сидел у нас, как в раю… Понятно? Как у мамы…
– Есть, чтоб сидел, как у мамы, – отвечал начальник стола дознаний и, подавленный, выходил из кабинета товарища Быстрых.
А Мишкин в это время уже заканчивал писать свою пространную и притом весьма ядовитую жалобу.
«Независимо от нахального ущемления неприкосновенности моей личности, – старательно выводил он, высунув от усердия язык, – я не в силах молчать. И поскольку факт, что взяли меня на улице, а санкции не было, то я только удивляюсь, чего смотрит районный прокурор, призванный блюсти законы и мои процессуальные гарантии… И хоть сижу я ровно один час двадцать пять минут, а допрос мне не учинён и обвинение не предъявлено, а также и ордера я в глаза не видал, хотя и должен на нём расписаться, как требует уголовный процесс.
Не могу умолчать и об отсутствии воспитательной работы над моей личностью в порядке общей превенции преступных поступков с моей стороны. Начмил Быстрых не обеспечивает культработу в камерах, как-то: кино, шашки, полезную литературу и игру в лапту…»
* * *
Никто не знал о том, что была у Мишкина и несчастная любовь. Сам он скрывал это очень тщательно и даже, пожалуй, самому себе не признавался в том, что образ Гали Соболевой представляется ему как-то слишком уж часто. Галя была инструктором Энского райкома комсомола. Мишкин знал её давно, ещё с детских лет, – они росли и играли на одной улице.
Галя была тогда смуглой, курносой, норовистой девчонкой, всегда окружённой мальчишками, вместе с которыми она лихо лазила по деревьям, забиралась в чужие сады и уезжала далеко по реке на рыбалку. Мальчишки ценили в ней смелость, выносливость, озорство, а главное – то, что она не имела обыкновения, как другие девчонки, ябедничать и хныкать по всякому поводу.
Так прошло несколько лет. И однажды случилось нечто внезапное и совершенно неожиданное. Мишкин, которого звали тогда попросту Петькой, встретил Галю на улице и только по обыкновению хотел было схватить её за вихор, как вдруг почувствовал, что сердце у него нежно и мучительно заныло. Перед ним стояла стройная, смуглая, красивая – да, именно красивая, девушка, а вовсе не прежняя Галка, которая была совсем, как мальчишка. Она, вероятно, тоже почувствовала, что с её однокашником и приятелем произошло что-то странное, чего раньше никогда не было. Это что-то имело некое прямое и загадочное отношение к ней, к её пятнадцати – годам, к её новому яркому платью, к первой причёске, которую шутя сделала ей сегодня старшая сестра.
– Здравствуй…те, Петя, – произнесла она тихо, и лицо её вспыхнуло румянцем.
– Здравствуй, – ответил почему-то басом Мишкин и, подумав, протянул ей руку.
