Читаем Конечная остановка онлайн бесплатно

— Спорим, что она придет в голубом костюме?

В ожидании учительницы математики третий класс[1]выстроился в коридоре. В начале колонны ученики стояли по линеечке, но на другом конце, как обычно, шла глухая возня, начиналась сдержанная потасовка.

— Тихо! — крикнул старший воспитатель, который, заложив руки за спину, прохаживался взад и вперед.

— Заткнись! — прошептал кто-то.

Послышались приглушенные смешки. Старший воспитатель бросил взгляд на часы. Мадемуазель Шателье опять опаздывала. Он подал знак ученикам войти в аудиторию.

— И прекратите безобразничать, слышите!

Однако это замечание не помешало им с шумом и гамом ввалиться в класс и пробираться к своим местам, перелезая через столы, а уж какой хохот поднялся, когда они увидели, что чья-то рука вывела на доске красным мелом: «Му-у!» Воспитатель остановился в дверях. Он был явно не в духе.

— Садитесь. Маро, сотри-ка с доски.

Маро неторопливо стер надпись, стараясь продлить удовольствие. Мимо, размахивая старым, набитым до отказа портфелем, прошествовал коротышка Галлуа.

— Она идет, — сказал он. — Сегодня они что-то возбуждены. А мне бы хотелось проверить письменные работы в спокойной обстановке. Да разве тут можно на это надеяться!

Старший воспитатель устало пожал плечами. За тридцать лет у него выработался безошибочный инстинкт: подобно бывалым морякам, он чувствовал приближение бури. Он знал, что для той, которую он иногда называл бедной девочкой, утро выдалось тяжелое.

— От этих каникул одни неприятности, — заметил он. — За неделю до их начала, видите ли, уже ничего не хотят делать. А неделю спустя все еще никак не могут прийти в себя. В мое время в последний день карнавала нас просто отпускали пораньше, и этого нам вполне хватало… Послушай, Ланглуа, мне что, помочь тебе успокоиться?

Войдя в класс, он обвел взглядом тридцать учеников, пристально следивших за ним.

— Может, вы достанете учебники, тетради…

Они повиновались с нарочитой медлительностью. А когда в коридоре послышались торопливые шаги, обменялись понимающими улыбками. Старший воспитатель пошел навстречу мадемуазель Шателье.

— Прошу прощения, мсье старший воспитатель, как всегда, пробки на улицах…

— Да, да. Поторапливайтесь.

Он вернулся в аудиторию, чтобы дать мадемуазель Шателье время снять пальто и размотать нечто вроде тюрбана, служившего ей головным убором. Если бы он только осмелился, то посоветовал бы учительнице одеваться иначе, не носить столь плотно облегающую фигуру одежду. Она не понимала, как неосторожно поступает, выставляя себя напоказ тридцати легковоспламеняющимся маленьким самцам. Да, слов нет, красивая женщина, которую ничуть не портят ни веснушки, ни очки. Только вот умеет ли она держать ноги под своим столом? Ее всему следовало бы научить, ну, конечно, намеками, чтобы не напугать. А ведь преподавателем была она! Но в свои двадцать четыре года она выглядела моложе учеников.

— А теперь слушайте меня внимательно, — заговорил он, — первый, кто начнет вертеться… первый, кто вздумает устраивать беспорядок… вы меня поняли? Придется вам побеседовать со мной в моем кабинете с глазу на глаз.

Поднялся вежливый ропот возмущения.

— Я вас предупредил, — заявил напоследок старший воспитатель.

Он пожал девушке руку и вышел, не заметив, что в глубине аудитории кое-кто провожал его непристойным жестом.

Мадемуазель Шателье поднялась на кафедру и неторопливо стала протирать очки. А класс тем временем уже наполнился легким гулом приглушенных разговоров.

— Пойдешь сегодня вечером смотреть на карнавальные колесницы? — прошептал Эрве.

— Если смогу. Старик сейчас явно не в настроении. Не знаю, что с ним такое. Заходи на всякий случай. Часов в семь…

— Шайю! Замолчите, пожалуйста, — крикнула мадемуазель Шателье.

— Я? — удивился Люсьен. — Да я и так молчу.

Он говорил совершенно искренне. Частный разговор — это ведь не в счет.

— В гараже сейчас стоит потрясная машина, — продолжал Эрве. — Я тебя моментально доставлю домой часам к восьми, к половине девятого.

— Что за машина? — поинтересовался Люсьен, повернувшись к нему.

— «104 ZS», — сказал Эрве. — Носится как ракета. Ее хозяин вернется только в начале следующей недели.

Мадемуазель Шателье резко стукнула линейкой по столу. Удивленные ребята смолкли.

— Письменное задание, — произнесла она неуверенно.

Послышались возмущенные возгласы:

— Нет. Только не сегодня. У нас скоро каникулы!

Наклонившись, Бордье приложил руки ко рту и издал такое глухое, жалобное и отчаянное «Му-у», что весь класс разразился смехом.

— Замолчите, — вымолвила мадемуазель Шателье. — Ведь старший воспитатель предупреждал вас… Стоит мне только слово сказать и…

Чувствуя ее беспомощность, они веселились от души. Она вся побледнела, только на щеках горели два маленьких красных пятна, а в темных глазах полыхал гнев. Им нравилось доводить ее до такого состояния.

— Диктую, — начала она.

Тогда они, не сговариваясь, решили поторговаться. Такая игра, если повезет, могла продлиться целый час.

— Дайте маленькое задание, — взмолился Ле Ган. — Совсем крохотное. И полегче.

— Диктую, — продолжала она. — Возьмем треугольник АВС…

— Ну уж нет! Никаких треугольников. Осточертели нам треугольники!

— Но…

— Что-нибудь другое!

И все дружно начали скандировать:

— Дру-гое… Дру-гое…

— Хорошо, — сказала она. — Тогда возьмем…

— Параллелипипи… Параллелоло… — прервал ее Менвьель.

Он нарочно запинался, и его выступление, которое всем очень понравилось, тотчас было встречено одобрительными смешками, побуждавшими его продолжать.

— Да замолчите же наконец. Иначе я выставлю вас за дверь.

— Извините, — вмешался Эрве. — Вы не имеете на это права.

Он говорил спокойно, словно юрист, который знает толк в своем деле, и сразу же воцарилась тишина. Предстоял очень интересный поединок.

— Сейчас увидите, имею ли я право.

— Существуют определенные правила, — продолжал Эрве равнодушным тоном. — Например, если меня хотят выставить за дверь…

— А с ним такое не впервой случается, — прокомментировал Люсьен.

— Так вот, кто-нибудь должен проводить меня до кабинета старшего воспитателя, ибо неизвестно, на что способен ученик, когда он остается один…

Вокруг сочувственно зашумели.

— Это верно… Можно выброситься из окна… Иногда человек отчаивается.

Она смотрела на них, уже и не зная толком, как удержать инициативу в своих руках.

— Я говорю это только ради вас! — заявил Эрве с подчеркнутой любезностью.

— Хорошо, — сказала она. — Инцидент исчерпан. Благодарю вас, Корбино, за ваши советы… Шайю, подойдите, пожалуйста, к доске.

— Опять я, — возмутился Люсьен. — Почему именно я всегда должен отвечать?

— Потому что вы доставите мне удовольствие, улучшив свой средний балл, — попыталась она улыбнуться в ответ. — Ну же, сделайте маленькое усилие.

Чувствуя приближение грозы, ученики безмолвствовали. Все прекрасно знали, что к Люсьену учительница относится с особой неприязнью. Неужели он позволит ей помыкать собой? Он встал и, бросив взгляд на своих товарищей, обескураженно развел руками, затем с видом мученика пошел к доске. По дороге он как бы нечаянно споткнулся о ступеньку и, сделав вид, будто теряет равновесие, удачно удержался на ногах, чем полностью успокоил присутствующих. Он чувствовал себя в отличной форме. Взяв кусок мела, он с покорным видом встал у доски. Она напряженно следила за ним краешком глаза. Ей казалось, что она одержала победу, и все-таки сомневалась. Надзиратель однажды сказал ей: «Никогда не спускайте с них глаз. Не поворачивайтесь к ним спиной, когда пишете на доске, а когда задаете вопрос одному из них, старайтесь дать им понять, будто обращаетесь ко всем». И она начала, всматриваясь в напряженные липа:

— Начертите окружность с центром О…

Мел заскрипел, и тотчас в настороженных взглядах вспыхнули веселые искорки изумления. Она резко обернулась, чтобы посмотреть на работу ученика Шайю.

— Это что такое? — спросила она.

— Как что? — невозмутимо ответил Люсьен. — Окружность с центром О.

Рисунок напоминал не то картошку, не то земляную грушу.

— Немедленно сотрите.

Его приятели затаили дыхание от восторга.

— Это и в самом деле круг, — настаивал Люсьен. — Я могу даже принести вам журнал. Открытие сделали американцы. Они называют это мягкой геометрией.

И сразу поднялся невообразимый шум.

— Довольно! — крикнула мадемуазель Шателье.

Люсьен с удивленным и даже несколько возмущенным видом призвал ее в свидетели.

— Не знаю, что с ними такое… Но я говорю правду. Не я же, в самом деле, изобрел эту новую геометрию.

— Я тоже читал эту статью, — подтвердил Эрве. — В ней речь шла о серьезных вещах. Не обращайте внимания на этих балбесов. Они ничего не знают.

Он повернулся к беснующемуся классу.

— Заткнитесь, кретины!

Столь неожиданное вмешательство окончательно развеселило их.

— Первый, кто начнет вертеться… Вы меня поняли, — крикнул Эрве, передразнивая старшего воспитателя.

Его голос потонул в нечленораздельных звуках, напоминающих мычание.

— Я не виноват, — с притворным видом посетовал Люсьен.

Мадемуазель Шателье не знала, что и делать. Губы ее дрожали. Ею окончательно овладела паника. Машинально схватив сумочку, она бросила на своих мучителей отчаянный, ничего не видящий взгляд и, словно лунатик, спустилась с подиума. Выйдя из класса, она забыла закрыть за собой дверь. Такого еще с ней никогда не случалось. Воцарилось молчание. Люсьен стер нелепый рисунок, чтобы не осталось никаких следов, ничего, что можно было бы вменить ему в вину, и вернулся на свое место. Теперь они растерялись, словно малыши, сломавшие любимую игрушку.

— Ну и достанется же нам, ребята, — послышался чей-то хриплый голос.

Ждать пришлось не долго. В коридоре раздались знакомые шаги старшего воспитателя. Близилась расправа. По выражению лица старшего воспитателя они поняли, что на этот раз дело, верно, кончится плохо.

— Шайю… Корбино… Немедленно в кабинет директора.

Сообщники безропотно повиновались. В торжественной тишине старший воспитатель долго глядел им вслед, затем обратился к их оцепеневшим одноклассникам:

— Остальные — во двор. И никаких разговоров.

В кабинет директора Люсьена с Эрве провела секретарша. Судя по ее враждебному взгляду, она уже обо всем знала. Директор и надзиратель о чем-то тихо разговаривали у окна. Директор сел; надзиратель остался стоять.

— Подойдите ближе.

Оба парня, смущенно заложив руки за спину, неловко остановились у большого стола, заваленного бумагами, классными журналами, папками. Директор был человеком холодным и немного манерным. Он неторопливо сжимал и разжимал руки, словно пианист, готовившийся к выступлению.

— Опять вы, — сказал он.

Пауза. Только из соседнего кабинета доносился стук пишущей машинки.

— Довольны собой, не правда ли? Пользуетесь тем, что у вас молодой и пока еще неопытный преподаватель, и радуетесь, отравляя ему жизнь. Бузотерство — это как раз ваше дело, я бы даже сказал, призвание. Французский, английский… я уж не говорю об остальных предметах… это вас не интересует. Ваша цель, к которой вы неустанно стремитесь, которую доводите до совершенства, — это беспорядок ради самого беспорядка. Вы, Корбино, самый старший и вместе с тем самый бестолковый в классе, вы берете на себя заботу поддерживать этот беспорядок, а вы, Шайю, исподтишка, всем своим видом показывая, будто вы тут ни при чем, как бы субсидируете его.

Слово это показалось Люсьену до того забавным, что у него живот свело судорогой от подкатывающегося приступа истерического хохота. Он вдруг представил себя в роли секретного агента, украдкой раздающего деньги и крамольные указания; у него даже спина вспотела от напряжения. Он изо всех сил сжал челюсти и кулаки, пытаясь подавить, загнать вглубь этот неодолимый порыв, который мог довести его до слез или вызвать неудержимый смех. Он чувствовал, что пропал. И уже не слушал директора. В голове вертелось это нелепое слово «субсидия». Горло сжималось от нервного напряжения.

— Похоже, мои слова развеселили вас, Шайю?

— Нет, мсье директор.

Кризис почти миновал. Оставался страх перед неизбежным наказанием. Люсьен без особого труда мог представить себе тоскливые вечера, мрачные трапезы наедине с раздраженным, всем недовольным отцом.

Директор обратился к надзирателю:

— Что вы предлагаете, мсье надзиратель? Вызвать их родственников? Совершенно очевидно, что так больше продолжаться не может.

Словно озадаченный антрополог, он задумчиво разглядывал двух сообщников.

— Послушайте, Шайю, — сказал он, — не хотите ли вы объяснить мне, почему мадемуазель Шателье без конца приходится наказывать вас?

— Хочет достать меня, — прошептал Люсьен.

Директор так и подскочил.

— Что это еще за хулиганский жаргон?

А Люсьен вдруг и в самом деле ощутил себя хулиганом. Вот это да! Он окаменел, задыхаясь от мучительно сдерживаемого безумного хохота. «Да что это со мной? Да что это со мной?» — мысленно твердил он словно в тумане.

— Могли бы и ответить, Шайю.

Верный Эрве тут же поспешил на помощь другу:

— Она нас не любит.

Его вмешательство в какой-то мере вернуло Люсьену самообладание. Он глубоко вздохнул и с трудом пробормотал:

— Да, мсье директор. Другие вот тоже… Только им все всегда сходит с рук.

— Ну что ж, для начала вы принесете извинения своему преподавателю. А затем мы примем необходимые меры.

Он нажал на кнопку селектора.

— Мадам Бошан, пригласите, пожалуйста, мадемуазель Шателье.

Люсьен с Эрве удрученно взглянули друг на друга. Мадемуазель Шателье присела на краешек кресла.

— Шайю, — приказал директор, — извинитесь, как подобает воспитанному мальчику, каким вам надлежит быть. Ну же!

— Что я должен сказать? — став пунцовым, пробормотал Люсьен с ненавистью в сердце.

— Прошу вас принять мои извинения…

— Извините…

— Нет. Прошу вас принять мои извинения…

Мадемуазель Шателье опустила голову, словно ощущала за собой какую-то вину.

— Прошу вас… — начал Люсьен.

Слова никак не хотели сходить с языка. Голос его дрожал от унижения.

— …принять мои извинения, — разом выпалил он.

— Теперь ваша очередь, Корбино.

Эрве в ярости переступал с ноги на ногу.

— В чем дело? Вы слышите меня? — повысил голос директор.

Закрыв глаза, Эрве промямлил, точно малый ребенок:

— Прошу вас принять мои извинения…

И мысленно добавил: «…гадина».

— А теперь ступайте оба, — продолжал директор. — Скоро вы обо мне услышите. Мсье надзиратель, проводите их, пожалуйста, в класс… А вас, мадемуазель Шателье, я попрошу остаться.

Пока пленники удалялись под надежной охраной, он не шелохнулся, старательно продумывая выражения.