Читаем Кондратенко онлайн бесплатно

Осень 1905 года на юге была теплой, обильной и шумной. В Одессе по-летнему парило, город сиял белизной домов и платьев отдыхающих. Но, несмотря на это, сентябрь неуловимо напоминал людям о чем-то суровом, по-осеннему тяжелом. Дыхание революции принесло в город восстание моряков «Потемкина». Бастовали рабочие фабрик, портовики, служащие. И даже в музыке бравурных маршей военных оркестров, встречающих на пирсе вернувшихся из японского плена солдат и матросов последней войны, звучала настороженность, щемящая, берущая за сердце обывателей.

Война, закончившаяся для Российской империи столь бесславно, еще напоминала о себе, вызывала чувство справедливого негодования на виновников гибели тысяч людей и национального позора. Война показала не только беспомощность руководителей войск. Именно война со всей своей суровостью обнажила язвы, уже давно разъедавшие страну. И все-таки, несмотря на бездарность высшего командования, несмотря на трусость, а порой и открытое предательство некоторых генералов, русский солдат уже в который раз поразил всех своей силой и стойкостью. Этой осенью многие возвращались из плена, но не сломленные, а с сознанием выполненного долга.

А скольким не суждено было вернуться! Горько становилось оттого, что среди погибших героев были и те, чья утрата становилась невосполнима.

Горожанин, оказавшийся 12 сентября 1905 года на перроне одесского вокзала, мог увидеть царившее здесь необычное оживление. Вдоль платформы была выстроена сводная рота саперного батальона, сверкала медь духового оркестра, легкий ветерок колыхал яркие развернутые полотнища знамен. Штатские и военные стояли группами. Ждали поезда из Полтавы, с которым ехала вдова генерала Романа Исидоровича Кондратенко, человека, ставшего в последней войне гордостью русской армии.

Вот из-за поворота вынырнуло черное тело паровоза. Паровоз засвистел, сбавил ход, тяжело задышал, выпуская клубы пара, и медленно потянул цепочку вагонов вдоль перрона. Оркестр грянул встречный марш. Поезд встал. Обгоняя торжественно-неторопливую делегацию военных и штатских, к одному из вагонов подбежал молодой офицер. В тот момент, когда дверь открылась, на перрон выпрыгнул проводник, а в дверях показалась невысокая женщина в черном. Офицер подал ей руку и, когда та легко сошла на перрон, отошел в сторону, отдавая честь. К даме, на ходу снимая фуражку и семеня, быстро приблизился генерал-майор М. И. Глаголев.

После небольшой приветственной речи делегация с вдовой генерала вошла в вагон, где Надежде Дмитриевне были переданы пакет с бумагами мужа, найденными в Порт-Артуре, в квартире генерала. Бумаги обнаружил занявший квартиру японский офицер и передал их русскому командованию — в японской армии имя Кондратенко пользовалось большим уважением и популярностью.

Так началась в огромной, охваченной предреволюционными событиями стране неделя памяти героя обороны Порт-Артура генерала Кондратенко, прах которого возвращался на родину.

Прибытие парохода «Мюнхен» ожидали пятнадцатого или шестнадцатого числа, но пришло известие, что в Суэцком канале потерпел крушение пароход «Читам», на время прервалось движение, и «Мюнхен» пришел в Одессу глубокой ночью шестнадцатого.

Всю ночь на палубе парохода не прекращалась работа, а в порт стекались толпы. Шли, четко печатая шаг, войска, шел простой люд с Молдаванки и Пересыпи, шли оставшиеся в живых и перенесшие тяготы плена соратники погибшего генерала. Для них это был не просто боевой генерал, но и верный товарищ, отец, брат, жизнь свою прошедший в одном строю с тысячами людей в серых шинелях, знавший их чаянья, любивший их, с гордостью носивший звание русского солдата. Они шли, чтобы встретить его в последний раз и проводить в последний путь здесь, на русской земле.

Вся Царская пристань была заполнена народом. Сверкали идеальной чистотой суда, окружавшие небольшой пароход. Возвышенности над портом и железнодорожная эстакада были усеяны людьми. В воздухе стояла напряженная тишина.

Гроб с останками был извлечен из трюма и установлен на палубе. Ощетинившись тускло поблескивающими штыками, в траурном молчании застыл у гроба караул из унтер-офицеров 205-го Измаильского полка. У сходней на набережную выстроились для отдания чести и сопровождения гроба батальон и батарея из четырех орудий со знаменем и оркестром.

Солдаты тихо перешептывались, вглядывались в груду венков на палубе, скрывшую большой черный гроб, разглядывали поставленный напротив сходней лафет, который уже здесь, на пристани, ночью подкрашивали солдаты 15-й артиллерийской бригады.

Напряжение ожидающих было так велике, что мало кто заметил прибытие к пароходу вдовы генерала с сыном и родственниками. В семь часов утра они молчаливым кругом замерли у лафета. Торжественная церемония началась только через три часа.

С речью выступил временно командующий войсками округа генерал Н. А. Протопопов. Говорил он тихо, неторопливо, но последнюю фразу, которую генерал почти выкрикнул, услышали все:

— Хотя доблестный герой и умер, но память о нём живет в русской армии. Мир его праху, преклонимся перед ним…

Толпа колыхнулась. Стоящие у гроба опустились на колени. Пронзительно заскрипела пароходная лебедка, медленно опуская гроб на пушечный лафет, но оркестр грянул «Коль славен» и заглушил этот скрип. Почетный караул отдал честь.

Шестерка запряженных в лафет лошадей тихо заржала. Процессия двинулась через город. Яркое солнце освещало ей путь от гавани до вокзала. 20-го в восемь утра траурный поезд отошел от перрона.

И отправился генерал Кондратенко в свою последнюю дорогу по русской земле.

В Елизаветграде, несмотря на раннее время и непогоду — было три часа утра и шел жестокий ливень, — на перроне было много народа. Снова панихида, речи, венки — от кавалерийского училища, таганрогского пехотного и донского казачьего полков, от городской думы и рабочих завода Эльворти.

Так на всем пути: в Кременчуге и Полтаве, в Ромнах, Минске, Вильно.

«Печально и торжественно встретил Петербург останки Романа Исидоровича Кондратенко», — писало «Новое время» — единственная газета, вышедшая в тот день. Бастовали печатники. Давно не видел Петербург такого. На Знаменской площади, на Невском и площади Лавры — люди. Тысячи людей. На Николаевский вокзал и в Невский монастырь пускали только по билетам. Столица погрузилась в траур.

К половине девятого утра Знаменская площадь покрылась яркими красками военных мундиров. Кругом площади шпалерами выстроились войска. От ворот вокзала протянулась стройная линия кавалерии. Блестели каски кавалергардов и конногвардейцев, чернели, отсвечивая малиновым верхом, папахи казаков. Строго под прямым углом к ним примкнули воспитанники военных учебных заведений: пажи и юнкера Павловского военного училища, Николаевского кавалерийского, чернели линии кадет столичных корпусов. Напротив кадет застыли солдаты-гвардейцы: роты преображенцев, семеновцев, Измайловского и Егерского полков. Завершая четырехугольник, тылом к вокзалу стала сводная рота Морского корпуса.

А на вокзальном дворе почетный караул — рота Николаевского инженерного училища, батальон лейб-гвардии Преображенского полка и четыре орудия лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады. Ветер оглушительно хлопал тяжелыми намокшими полотнищами знамен.

Весь проход с вокзальной платформы до самого двора был задрапирован черной с белым материей и убран понизу хвойными ветками. На платформе, в том месте, куда должен подойти траурный вагон, устроили своеобразную нишу, у стены — икона с подсвечником перед ней, еще один подсвечник у катафалка. И везде зелень хвойных веток.

На платформе не повернуться: военные, штатские.

На перроне нет свободного места, а делегации все шли и шли, стекались представители полков, министерств, иностранные и русские корреспонденты. Приехали бывшие защитники Порт-Артура. Они стояли вместе, моряки и пехотинцы: капитан 1-го ранга Эссен, лейтенанты Подгурский и Чагин. Среди мохнатых маньчжурских папах офицеров-артурцев возвышалась фигура ближайшего соратника Кондратенко генерала Горбатовского.

Часы на вокзальной башне пробили десять. Не успели отзвучать их удары, как медленно подошел траурный вагон. Все обнажили головы. Дождь внезапно перестал. В траурной тишине торжественно понеслись скорбные звуки. Певчие запели «Святый боже». Гроб поставили на возвышение среди цветов и зелени. И потянулись депутации с венками. Движение было почти невидимым и совсем замирало у катафалка, где небольшой группой стояли родственники. Вся в черном, низко опустив голову и опираясь на руку отца, стояла Надежда Дмитриевна. По другую сторону от нее брат мужа, его друг и учитель Елисей Исидорович, а впереди дети: девятилетний мальчик и девочки-двойняшки семи лет. Мальчик стоял вытянувшись, руки по швам, и только полные слез глаза да покрасневшие от холода руки, теребящие кант форменных штанов, выражали его волнение. Девочки, напротив, казалось, не понимали всего происходящего. На их лицах было написано удивление и любопытство, которое особенно вызывали у них два огромных унтер-офицера лейб-гвардии Саперного батальона, стоящие в карауле у катафалка.

Депутации окончили возложение венков. Тут же их под пение «Святый боже» стали разбирать. Гроб подняли на плечи бывшие солдаты портартурцы, вынесли во двор и бережно поставили на орудийный лафет. Певчие умолкли. Опять зарядил моросящий дождь.

Молчание длилось недолго. Едва показался гроб, возвышающийся на плечах солдат, войска взяли «на караул». Оркестр заиграл «Коль славен».

На Знаменской площади позади шпалер войск колыхнулась тысячная толпа. Начиная от церкви Знамения и далеко по Лиговке все крыши, балконы и окна были запружены народом. На тумбах, на фонарных столбах, на пролетках извозчиков, на империалах конок, даже на колокольне Знаменской церкви — везде обнаженные головы.

Звуки «Коль славен» сменились похоронным маршем. Из ворот вокзала показалась голова траурной процессии. Впереди духовенства семь офицеров несли на подушках ордена покойного. Первым на малиновом бархате белел Георгиевский крест.

Высоко на лафете возвышался покрытый серебряной парчой гроб с приколотой наверху папахой. За гробом — густая масса военных. Пестреют уланские кивера, конногвардейские каски, папахи, фуражки южных округов, морские и гражданские треуголки. За гробом вели под уздцы боевого коня.

Процессия растянулась. Певчие были уже у ворот Лавры, а замыкавшие шествие войска только выходили с вокзала. Везде цветы, хвойные ветки. Десять колесниц везли более двухсот венков.

Более четырех часов длилась печальная церемония. Но вот в Александро-Невской лавре, неподалеку от Исидоровской церкви, возле самой кладбищенской ограды появился холмик земли с простым белым крестом, а на нем надпись: «Начальник 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Кондратенко Роман Исидорович. Родился 30 сентября 1857 года. Убит при обороне Порт-Артура 2 декабря 1904 года».

Смолкли траурные звуки оркестра, разошелся народ, только небольшая кучка людей все еще стояла у могилы. Офицеры и солдаты портартурцы в мохнатых папахах, с малиновым кантом на погонах. Многие из них были на костылях, с пустыми рукавами шинелей…

Для них под этим небольшим холмиком нашел вечный покой самый понятный и близкий человек.

Позже на могиле появится величественный памятник, но еще тогда, у белого креста, соратникам Кондратенко было ясно, что потомки не забудут прославленного генерала.

В большой котловине, окруженной с юга и востока Махатским и Салалакским хребтами, а с запада горой Мтацминда, раскинулся старый Тифлис. Только с севера открыт он ветрам. Спускаясь с большого Кавказского хребта, они очищают городской воздух, делают его прозрачным и невесомым. Прихотливо делит город надвое бурная и капризная Кура. Один из старейших городов — Тифлис. Название свое он получил от горячих источников. Предание гласит, что более полутора тысяч лет назад, там, где располагается ныне Тифлис, было небольшое село, окруженное густым лесом. Грузинский царь охотился в его окрестностях и ранил оленя. Животное бросилось к одному из горячих источников, которыми изобиловала местность, обмыло кровоточащие раны и как ни в чем не бывало исчезло в лесной чаще. Царь был так поражен, что умылся этой водой и выкупал в ней коня. А потом приказал заселить это место и назвал его Тбилиси. «Тбили» — по-грузински — теплый.

Грузинские летописи приписывают основание города царю Вахтангу Гаргасаляну, который построил город и разделил его на три части: собственно Тобелиси — нынешний центр, Калиеи — крепостную часть и Исани — поселение на другом берегу реки.

С тех легендарных пор рос и богател Тифлис. В начале четвертого века резиденция царей Грузии была перенесена из Мцхета в Тифлис и город стал столицей страны. С тех пор многое испытали его жители. Тифлис разрушался хазарами, гуннами, персами, византийцами, арабами, монголами, турками и другими завоевателями в общей сложности около тридцати раз. В 1795 году, за пять лет до присоединения Грузии к России, город был разрушен персами до основания, более трех тысяч жителей завоеватели истребили, многих увели в плен, и уцелевшие укрылись в окрестностях некогда блестящей столицы. Это был последний погром. Он был чудовищен и по своей жестокости мог сравниться разве что с нашествием великого хромца Тимура. Тот перед уходом из полностью разрушенного Тифлиса приказал собрать со всего города подростков, уложить их на гумнах, а затем пройтись по ним своей дикой кавалерии. Некоторые из завоевателей надолго водворялись в городе и налагали на него неизгладимую печать своего присутствия. Поэтому Тифлис и поражает нового человека своими контрастами. Старый город так и дышит Востоком и всеми несовершенствами азиатских поселений, а новый начал подниматься и оформился к концу XIX века.

Здесь, в Новотроицком поселении, на окраине города, в небольшом доме, представляющем собой странную смесь азиатской и русской постройки, 30 сентября 1857 года в семье военного родился будущий герой Роман Исидорович Кондратенко.

Отец его, Исидор Денисович Кондратенко, происходил из бедных землевладельцев-поселян Екатеринославской губернии, многие из которых селились в начале века на плодородных землях Северного Кавказа, но чаще так и не уживались на них. Постоянные набеги горцев, суровая пограничная обстановка отрывали поселенцев от мирного земледельческого труда и превращали в воинов. Иные становились солдатами на время, а многие и навсегда.