Читаем Конан, сын Карраса (СИ) онлайн бесплатно

Конан, сын Карраса.

Уже стемнело, когда в становище вьехал Конан, сын Карраса.

Царевич спрыгнул со спины коня, оставляя животное на попечение тут же подхватившего поводья раба. Он снял со спины волчью тушу, и взвалив ее на плечо, пошел к шатру отца.

Каррас увидев сына, помрачнел лицом еще сильнее обычного, но Конан склонил перед ним голову, потом мелкими шагами подошел к помосту, на котором восседал Повелитель Степи, Каррас-каган, прозванный Жестоким, и положил добычу к ногам своего отца и господина.

Каррас ткнул ногой в тушу. Волк был огромный, с мощными мышцами и сытым тугим брюхом. Голова с грозными клыками уставилась на кагана остекленевшими глазами. На белых клыках запеклась кровавая пена. Каррас убил в жизни множество людей и бесчисленное количество животных, но почему-то ему стало не по себе, ему показалось, что мертвый волк смотрит на него.

Каррас повел плечами, стряхивая с себя это ощущение, потом острожным быстрым движением, чтобы сын не заметил, коснулся своего паха, чтобы отвести сглаз.

Если Конан и разглядел это, то не подал виду. Конан знал, сколь суеверен грозный Каррас.

- О великий каган, я дарю тебе шкуру кагана волков. Это он резал наших овец и он унес в ночь сына Луга. Я выследил его и убил.

- Это я вижу. - ответил Каррас. - Тебя не было больше недели.

- Каган волков был силен и хитер. Мне понадобилось много времени, что бы найти его.

- Семь дней ты гонялся за единственным волком по всей степи. Семь дней ты не исполнял свои обязанности.

- Прости, великий каган. - Конан поклонился, скрывая недовольную гримасу.

- Как отец я хочу простить тебя. Как каган я должен наказать тебя по всей строгости наших законов.

Раб поднес Каррасу чашку кумыса, тот сделал небольшой глоток и снова воззрился на сына.

Между ними было мало общего.

Каррас был среднего роста, могучий в плечах и груди. Кожа его была смуглой, глаза раскосыми, и лишь длинное лицо, да крючковатый нос указывали на то, что он не чистокровный степняк. В нем взяла верх кровь матери, дочери хана Гуюка, а не отца-киммерийца.

Его сын напротив унаследовал все черты киммерийского племени. Чуть ли не на голову выше отца, черноволосый и сероглазый, с прямыми чертами лица, молодой Конан был больше похож на киммерийского горца, чем на степного царевича. Его мать была из старого киммерийского рода, гордившегося чистой кровью. Каррас подумал, что зря, наверное, допустил, чтобы сына воспитывали эти гордецы, никак не хотевшие забыть Старую Родину и старые обычаи.

Конан вырос непокорным, своевольным и что самое скверное - сам уклад жизни, который Каррас наводил в своих землях, считал чем-то неверным и недостойным. Он наслушался историй и песен о Старой Родине, и позволял себе неподобающе отзываться о власти кагана, о его правлении, о нравах, царивших среди киммирай. Он так же тянулся к старым богам, к старой вере.

Каррас, многие годы занятый удержанием власти над степью, ненавидел эти разговоры о чести и достоинстве, о предательстве дедовской веры и обычаев. Где-то очень глубоко в душе он был согласен с сыном, но не мог сказать этого вслух. Если он даст слабину - степь сметет его, как всех предыдущих своих царей, какие бы титулы они не носили.

Кто хочет править степью - должен быть степняком.

И Каррас равнял по тележное колесо племена, что сопротивлялись его власти, обращал в рабов захваченных пленников, приказывал сдирать кожу с восставших вождей и приносил требы богам неба и грома.

Но сын вечно напоминал ему о том, кем были киммирай, до того, как подмяли под себя оюзов, куманов, багу, шуа и прочих гирканских кочевников, став правящим кланом, целым племенем, обратившимся в династию, объединяющую великую орду.

Каррас всеже любил сына, который был храбрым воином, умелым охотником, великим знатоком коней и прекрасным певцом. Хотя прозвище Жестокий он получил не зря, Каррас еще не настолько стал гирканцем, чтобы послать своих телохранителей, дабы они сломали Конану шею, и передать наследование престола своему второму сыну Дагдамму, свирепому и властолюбивому.

Все эти мысли быстро пронеслись в голове кагана.

- Шкура-то дрянная, облез твой волчий каган. Только если кожу выделать. Да клыки пойдут на амулеты. - наконец сказал он. После этого Каррас немного расслабился, опустил гордо развернутые плечи, чуть подавшись вперед. Уже не всевластный каган - отец, строгий, но любящий. - Добудь ты его среди зимы, была бы воистину царская шкура, а с линялой какой прок?

Конан улыбнулся. Улыбка была веселая, открытая. Слишком веселая и открытая для человека, которому надлежит править ордой.

- Послушай, сын. - более доверительным тоном сказал Каррас. - Я вижу, что творится в твоей душе. Ты молод и ты очарован тягой к неведомому, ты видишь бескрайние горизонты, и хочешь увидеть, что за последним из них. Тебя интересуют пути богов и предания старины. Но ты сын Карраса, ты будущий каган. У тебя нет той свободы, которую ты ищешь, когда гоняешься за волками. Мы так не живем! Мы правим степью и власть наша основывается на страхе, который перед нами испытывают. Жизнь правителя - вечная попытка оседлать бурю. Пока я жив и силен, ты должен быть рядом со мной, учиться у меня что значит быть каганом.

Конан молчал. Потом наконец, он решился ответить.

- Я не хочу быть каганом, отец. Думать о том, как примирить богу и шуа, которые угоняют друг у друга скот со дня создания мира, и рубить головы тем, кто недостаточно глубоко поклонился, это мне неинтересно. Пусть правит Дагдамм.

Каррас услышал то, о чем он давно догадывался и лишь потому не обуял гнев.

- Тогда после моей смерти Дагдамм убьет тебя, прикажет своим борцам-богу сломать тебе хребет перед его глазами. Твоих сыновей он оскопит и продаст в рабство, а твоих дочерей отдаст своим воинам. Так закончится твоя жизнь. Ты хочешь такой участи?

Настала очередь Конана мрачнеть. Ему было всего двадцать лет, но в самом деле, наложницы успели принести ему троих детей, к которым царевич питал искреннюю привязанность. Жены и признанных детей у него пока не было.

- Нечего ответить? - усмехнулся Каррас. - Ты знаешь, как мы живем. Мы - киммирай, владыки степи, и так должно оставаться!

- Но быть может, можно по-другому? - осторожно спросил Конан.

Каррас отмахнулся.

- Мечтатель и поэт! Вот кого ты мне родила, моя добрая Бернис. - упомянув покойную супругу, Каррас вздохнул. - Я не хочу применять к тебе власть, но быть может мне придется это сделать. Когда-нибудь потом. А пока... что ж, гоняйся по степи за каганом всех волков, пой свои песни и слушай старушечьи сказки о горах, что достают до неба и о богах, что снисходят на землю. Быть может Дагдамм посчитает тебя помешанным и пощадит, а быть может ты вопреки всему станешь великим вождем, вроде наших славных предков из века героев. Можешь идти и отправляться на очередную свою охоту за волками и призраками былого!

Но царевич лишь склонил голову и не спешил уходить.

- Чего еще тебе нужно, полоумный?

- Отец. - жарко сказал Конан. - Твои слова справедливы. Я признаю, что я именно таков, каким ты меня назвал. И я готов смирить свой нрав и отбросить все эти бредни. Я стану для тебя лучшим сыном, а для киммирай лучшим каганом...

- Мой мудрый отец учил меня, никогда не обращать внимания на все, что сказано до слова "но". - усмехнулся Каррас.

Однако Конан все-таки закончил свою фразу.

- Но сначала я хочу узнать свою судьбу у старой Айрис. Если она скажет мне, что я должен стать истинным наследником кагана, я стану им. Если она скажет мне, что мое будущее лежит где-то в ином месте, я просто уйду, навсегда откажусь и от трона и от крови!

Каррас не сразу нашелся, что ответить. Предложение сына было не то, чтобы неслыханным, но все же необычным. Каррас знал, что старая ведунья Айрис в самом деле слишком близко общается с богами, чтобы в своих предсказаниях и советах следовать воле земных царей и посюстронним интересам. Этим обычно грешат молодые прорицатели, сами полные амбиций и жажда власти. Их мечта стать личным прорицателем и колдуном у могучего правителя и направлять своими советами его руку.

Но Айрис, которой чуть ли не двести лет, и которая живет на Железном Озере последние полвека, избегает даже лишний раз пророчествовать для кагана и его семьи. Все, что ее интересует, это слышать голоса богов.

Если Айрис сумеет указать Конану его путь, то кто он такой, чтобы противиться воле богов?

- Быть посему. - сказал Каррас.

Глаза Конана радостно вспыхнули.

Перед тем, как отправиться к Железному Озеру, царевич пришел навестить своего деда.

Бывший грозный правитель, теперь был слишком стар, чтобы водить в бой воинов и править покоренными племенами. Он доживал свой век в почете и уважении, предаваясь воспоминаниям и рассказывая молодежи предания о Старой Родине, отеческих богах и обычаях.

Он еще не был столь слаб, чтобы не суметь заботиться о себе, но у него было несколько рабов, на которых бывший каган старался не обращать внимания. Зрение его слабело, но разум оставался ясным, а руки крепкими.

Когда царевич рассказ о своем решении, дед медленно покачал седой головой.

- Айрис ведает пути богов, это правда. - сказал он, наконец. - Но она видит мир и думает иначе, чем мы. Быть может ее

Пророчество окажется столь туманным, что ты проведешь долгие годы, пытаясь разгадать его, а в это время жизнь твоя будет идти совсем другим путем. Но все же, съезди к Айрис. Передай ей приветствие от меня, самому мне уже не добраться до Железного Озера. Напомни ей о том, что она нагадала мне еще в Киммерии.

Вскоре они простились, и каждый чувствовал, что скорее всего - навечно.

Взяв двух коней, юный Конан отправился на север, на берега Железного Озера, туда, где все еще должна была жить древняя ведунья.

Путь его пролегал через земли, за которые вечно шла война между киммирай и северными кочевниками из народов мужон и татаг, столь свирепыми и примитивными, что даже племена, входившие в киммерийскую орду считали их дикарями, варварами.

Конан был готов столкнуться с врагом, но понимал, что если их будет хотя бы полдюжины, дни его сочтены.

Он старался двигаться осторожно, минуя натоптанные шляхи, даже если для этого ему приходилось кружить по горам и лесам. Он кормился охотой и рыбной ловлей. Чем дальше на север, тем гуще становился лес. Уже не редкие перелески среди бескрайней глади степи, а наоборот, небольшие островки открытой земли среди могучих лесов.

Но и здесь жили кочевники, гонявшие свой жилистый, выносливый скот с зимних пастбищ на летние.

Конан встретил несколько зловещих алтарей, на которых северяне приносили требы своим богам. Он сам был сыном жестокого народа и жестокого отца, киммирай так же как и остальные степняки сдирали скальпы с убитых врагов и отрубали им руки, глумились над телами павших врагов и приносили пленных в жертву.

Но все это меркло по сравнению с изощренным мучительством, которому подвергали пленных мужоны и татаги. Пытку они возвели в искусство, а человеческим мясом пировали при каждом удобном случае. Конан находил и следы таких пирушек.

Они бросали своих мертвых на съедение волкам и стервятникам. Волков они считали своими предками и покровителями, что не мешало им носить волчьи шкуры. Когда воин погибал или умирал, его оружие ломали и бросали рядом с ним. В ином мире, где все наоборот, мертвый станет живым, а сломанное оружие - целым. Они не убивали перелетных птиц, что прилетали откуда-то с крайнего севера, потому, что считали, будто те уносят в царство мертвых души павших.

Все это Конан знал от своего деда и от своего отца, которые много лет воевали с северными племенами, но так и не смогли смирить их.

Потому он вовсе не стремился встретиться с хозяевами этих мест, но все же его путь не мог остаться незамеченным и однажды Конан понял, что за ним началась охота.

К счастью для царевича, приближалась пора великого праздника летнего солнцестояния, на который северяне прекращали все свои войны и склоки, чтобы собраться у некоей своей святыни на самой кромке непроходимой тайги, и там, обрядившись в шкуры и облившись кровью жертвенных животных несколько дней пить, петь и плясать до изнеможения.

Потому на поиски дерзкого чужака отправились лишь трое молодых воинов, мечтавших принести отцам первые руки и скальпы врага.

Конан встретил их на берегу бурной реки. Отступать назад было нельзя - не меньше ста футов отвесного берега, а потом - бушующий среди камней поток. Первого он ссадил с седла стрелой, второго вместе с конем опрокинул, вонзив в грудь коню копье, и пока всадник исходил отчаянным криком, придавленный бьющимся животным, раскроил ему голову верным тяжелым клинком. Третий юнец спешился, и отчаянно крича, больше от страха, чем от ярости, бросился вперед. Конан отрубил ему вооруженную руку, а потом добил корчащегося от боли мужона ударом точно в сердце.

Он не стал сдирать их скальпы или отсекать правые руки. Не от излишней мягкости характера, а потому, что не видел чести в победе над еще не брившими бороды юнцами. Их коней он отпустил пастись, зато поживился запасами из седельных сумок.

Он заночевал совсем рядом, разведя в чащобе небольшой костер, и слышал, как на берегу реки рычали и дрались между собой волки, которые пришли объесть тела мужонов.

Конан был один на многие сотни миль вокруг, не было даже врагов. Он слышал, как шумит лес, живущий своей странной жизнью, не похожей на ту, что он слышал в родных степях.

Конан был храбрым человеком, привыкшим ждать опасности и встречать их с оружием в руках, но шумевший вокруг лес наполнял его душу непривычными страхами. Это был даже не страх перед призраками или восставшими мертвецами. Скорее сейчас он ощутил одиночество столь огромное, что оно выходило за пределы обычной тоски по дому и сородичам. Это была покинутость человека в чуждом ему мире.

Конан внимательно вслушивался в эти свои ощущения, новые и непривычные.

По своему они нравились ему. Да, он чувствовал сколь мал и слаб перед огромным и беспощадным миром, сколь кратка его жизнь по сравнению с царящей вокруг вечностью, но это давало и свободу, и ощущение причастности к неким тайнам мироздания, которых он пока не мог постигнуть, но наверное сможет постигнуть потом.

Конан понял, почему настоящие колдуны всегда уходят от людей.

Именно для того, чтобы наедине с красотой и жестокостью бескрайнего бесчеловечного мира слушать песни ветров, в которых звучат порою голоса богов и предков.

Утром он проснулся с таким чувством, будто переродился.

У Конана не было карты, он двигался просто на Север, ориентируясь по звездам.