Читаем Компромисс Компромиссович онлайн бесплатно

Annotation

«Библиотека Крокодила» — это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

ЮМОР

МИЛЫЕ ЛЮДИ

В ГОСТИНИЦЕ ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ

ДИТЯ-ЗЛОДЕЙ

* * *

КАННИБАЛ НА КУРОРТЕ

ФЕНЯ

БОГАТЫРЬ

ИНФАНТИЛИЗМ

В ОДНОЙ «КОМПАШКЕ»

ВОСПОМИНАНИЕ О ПОРТУГАЛИИ

* * *

ИЗВИНИТЕ, НЕКОГДА

КОМПРОМИСС КОМПРОМИССОВИЧ

РЕВНОСТЬ

ТАРАКАНЫ

«ЗАСТЕНЧИВЫЕ» ПАРНИ

ПОЭЗИЯ КАК ШПИОНАЖ

БАЛЛАДА О ЛАСТОЧКЕ

ПРОКЛЯТЬЕ ЧЕРНОЙ ПРЕССЕ

БАЛЛАДА О БРАКОНЬЕРСТВЕ

ПАНОПТИКУМ В ГАМБУРГЕ

ТРУСЛИВЫМ ДОБРЯКАМ

* * *

* * *

ЗЛОСТЬ

Более подробно о серии

INFO

Евгений ЕВТУШЕНКО

КОМПРОМИСС

КОМПРОМИСОВИЧ

*

Дружеский шарж и

рисунки М. СКОБЕЛЕВА

Библиотека Крокодила, 1978 г.

Творчество поэта Евгения Евтушенко лишний раз подтверждает, насколько условно, а иногда и неправомерно разложение поэзии по жанровым полочкам (лирическим, ироническим, сатирическим и т. д.).

В этой книге собраны под одной обложкой те стихотворения, гармония которых сложена из нот всей поэтической октавы, но в которых сатирические ноты звучат слышнее, чем в других стихотворениях поэта.

ЮМОР

Цари,

короли,

императоры,

властители всей земли

командовали парадами,

но юмором — не могли.

В дворцы именитых особ,

все дни возлежащих выхоленно,

являлся бродяга Эзоп,

и нищими

они выглядели.

В домах, где ханжа наследил

своими ногами щуплыми,

всю пошлость

Ходжа Насреддин сшибал,

как шахматы,

шутками.

Хотели

юмор

купить,

да только его не купишь!

Хотели

юмор

убить —

а юмор

показывал кукиш!

Бороться с ним —

дело трудное.

Казнили его без конца.

Его голова отрубленная

качалась на пике стрельца.

Но лишь скоморошьи дудочки

свой начинали сказ,

он звонко кричал:

«Я туточки!» —

и лихо пускался в пляс.

В потрепанном куцем пальтишке,

понурясь

и вроде каясь,

преступником политическим

он,

пойманный,

шел на казнь.

Всем видом покорность выказывал,

готов к неземному житью,

как вдруг из пальтишка

выскальзывал,

рукою махал,

и тю-тю!

Юмор

прятали

в камеры,

но черта с два удалось:

решетки и стены каменные

он проходил насквозь.

Привык он ко взглядам сумрачным,

но это ему не вредит,

и сам на себя с юмором

юмор порой глядит

Он вечен.

Он ловок и юрок,

пройдет через все,

через всех.

Итак,

да славится юмор.

Он

мужественный человек.

1960

МИЛЫЕ ЛЮДИ

«Будут милые люди…» —

мне в уши жужжа,

приглашают на ужин меня,

как ежа,

мои иглы заранее придержи,

дав понять нежелательность мятежа…

Я устал

от засилия «милых людей»,

без торчащих из них

остриями гвоздей.

В этой ватной

приватной

пустой болтовне

не с кем

хоть бы иголкой

царапнуться мне!

Я вхожу.

Я стараюсь быть милым ежом.

Мне иголки не спиливают ножом,

но на них натыкают куски шашлыка,

чтобы если кололись они,—

то слегка.

Где иголки у этих людей?

Где углы?

Как они тошнотворно милы и круглы!

Анекдотом кончается

их прогрессизм,

да какой прогрессизм —

угостизм, пригласизм!

Проколоть они могут лишь вилкой —

грибки.

Были раньше — ежи,

а теперь — колобки.

И от волка ушли,

и ушли от лисы,

и гордятся,

что все-таки не подлецы.

Но как будто могучий,

липучий магнит,

все их бывшие иглы

повытянул быт.

Так ли страшен злодей,

если ясен злодей?

Как спастись от неясных

«прекрасных людей»?

Ухожу,

оставляя их маленький мир,

а вослед:

«Ну, не правда ли, милый, — он мил…»

И как будто бы знамя,

полночную мглу

одиноко

накалываю

на иглу.

1977

В ГОСТИНИЦЕ ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ

В гостинице провинциальной,

где к ванной был привинчен

сальный,

чтоб не сбежала, номерок,

по стенам ползали в излишке

клопы и шишкинские мишки… —

у нас никто не одинок.

Но был подход принципиальный

в гостинице провинциальной

ко всем гостям в их мятежах,

пусть даже скромных — против

правил.

А соблюденье кто возглавил?

Дежурные на этажах.

Они, с могучими задами

и с видом важного заданья,

в любой входящей в номер

даме

угрюмо видели врага,

тая зловещее: «Ага!»

Я жил однажды в полулюксе.

Он был обставлен в полном

вкусе

тех давних лет, когда, мой друг,

мы так боялись узких брюк.

Хоть были правила и строги,

ко мне, как будто сквозь штыки,

проникла девушка со стройки

и принесла свои стихи.

Присев на краешек дивана,

она на краешек стола

тетрадку ткнула деревянно

и ватник даже не сняла.

Ей было лет семнадцать, что ли…

Смущенный взгляд вдавили в пол

и красноплюшевые шторы

и на чернильнице орел.

Раскрыв тетрадочку в линейку,

украдкой я осознавал,

как был прекрасен — льна

льнянее —

на ватник льющийся обвал.

Стихи, к несчастью, были плохи,

но что-то в строчках прорвалось

и от страны, и от эпохи,

и от обвала тех волос.

Движенья гостьи были хрупки,

и краска схлынула с лица.

Так у нее дрожали руки,

что возгордился я слегка.

Я, что-то важно изрекая,

был по-отцовски нежно тверд:

«Что у вас, девушка, с руками?

Да вы не бойтесь… Я не черт…»

Но, сдув со лба льняную прядку,

не подняла она свой взгляд:

«Я не боюсь. Они с устатку

от перфоратора дрожат…»

И вдруг она чуть покачнулась

и на бок тихо прилегла,

полузаснув, полуочнулась,

но и очнуться не смогла,

А дрожь не отпускала пальцы,

мой гордый вид сведя к нулю,

и шепот на пол осыпался:

«Я лишь немножечко посплю…»

Ее укрыл я одеялом,

с каким-то в сердце колотьем

над ней склонившись, как

над малым

но так измученным дитем.

И вдруг звонок со сладкой

злостью:

«Дежурная по этажу.

Прошу покинуть номер гостью.

Спит? Ничего, я разбужу…»

Я вышел. Мне она навстречу,

кипя гражданственною речью

и, как индейские вожди,

 в орлиных перьях бигуди. Я объясняю…

«Ах, устала?!

Я представляю — от чего…»

И вдруг величественным стало

ее чугунное чело.

Мне прошипев: «Мы

не в Европах…»,

она взрычала, в дверь вбежав…

О, перед вами каждый робок,

дежурные на этажах!

Струхнули шишкинские мишки

на это чудище напасть.

Так из плюгавенькой властишки

растет диктаторская власть.

Мы шли по лестнице под градом

базарной брани и угроз,

и так поник со мною рядом —

льнянее льна — обвал волос.

Кричала, молнии метая:

«Я кому надо доложу!» —

как современная святая,

дежурная по этажу.

В своей ливреечке потертой,

чуть-чуть ключами побряцал,

но: «Ей бы, парень, дать

пятерку…» —

 сказал зевающий швейцар…

Снесли гостиницу с клопами,

и мишки Шишкина в опале.

Они безвинно не попали

в отель из стали и стекла.

Там пылесосы из Чикаго,

там и грузинская чеканка,

 и блещут баров зеркала.

Но в сапогах — уже чулочных,

при тех же бюстах

крупноблочных,

при тех же взглядах непорочных

и всех гостей держа в вожжах,

как управляющие честью,

взирают, хищно когти чистя,

дежурные на этажах.

Теперь уже в их гардеробах

есть почти все, что есть

в Европах.

Эдгара По, Эжена Сю

не надо им — лишь «Кента»

пачку.

Жуя подаренную жвачку,

расхаживают чуть враскачку

и даже «спикают» вовсю.

Они все знают про Нью-Йорки,

не забывая про пятерки.

Есть широта души в ханжах!

Все изменяется на свете —

не изменяются лишь эти

дежурные на этажах.

Скажите все, кто не безгрешен,

но кто нисколько не замешан

ни в грабежах, ни в кутежах,

все те, кто хоть во что-то верит:

что в нас вселяет трепет

перед дежурными по этажам?!

1976

ДИТЯ-ЗЛОДЕЙ

Дитя-злодей встает в шесть тридцать,

литой атлет,

спеша попрыгать и побриться

и съесть омлет.

Висят в квартире фотофрески

среди икон:

Ииcyc Христос в бродвейской пьеске,

Алан Делон.

На полке рядом с шведской стенкой

Ремарк,

Саган,

брошюрка с йоговской системкой

и хор цыган.

Дитя-злодей влезает в «троллик»,

всех раскидав,

одновременно сам и кролик

и сам удав.

И на лице его бесстрастном легко прочесть:

«Троллейбус —

временный мой транспорт,

прошу учесть».

Он с виду вроде бы приличен —

не хлюст, не плут,

но он воспринял как трамплинчик

свой институт.

В глазах виденья,

но не бога:

стриптиз и бар,

Нью-Йорк,

Париж

и даже Того

и Занзибар.

Его зовет сильней, чем лозунг

и чем плакат,

вперед и выше —

бесполосный

сертификат.

В свой электронный узкий лобик

дитя-злодей

укладывает,

будто в гробик,

живых людей.

И он идет к своей свободе,

сей сукин сын, сквозь все и всех,

сквозь «everybody»,

сквозь «everything».

Он переступит современно

в свой звездный час

лихой походкой супермена

и через нас.

На нем техасы из Техаса,

кольцо из Брно.

Есть у него в Ильинке хаза,

а в ней вино.

И там в постели милой шлюшки

дитя-злодей

пока играет в погремушки

ее грудей…

1974

* * *

Наполеон сказал: «Сарделек пару…»

Советский рубль он вынул из лосин,

потом присел к электросамовару,

Распутина в соседи пригласил.

Еще одна прелестная подробность:

вбежал Малюта, бросил: «Сигарет…»

Печальная, забавная загробность.

Почти тот свет.

Мосфильмовский буфет.

1976

КАННИБАЛ НА КУРОРТЕ

Всю ночь сырое мясо снилось мужу,

когда его в тяжелый сон свалило,

как будто прямо в кровяную лужу,

где плавали баранина,

свинина.

Потом сидел он хмуро на веранде

и поглощал курортный скудный завтрак —

пигмей в почти гигантском варианте,

бессмысленно и тупо динозаврист.

Ему хотелось шашлыка по-карски,

официанта в трепетном поклоне,

немножко ласки и немножко сказки,

где он —

Иван-дурак на царском троне.

Ему хотелось быть большим начальством,

за убежденья

выдать закоснелость.

Хотелось обладать таким нахальством,

чтобы нахальство приняли за смелость.

Хотелось впечатлений заграничных,

пощупать лично небоскребов стены,

под соусами зрелищ неприличных

проглатывать нотрдамы и бпгбены.

Хотелось лавров и хотелось денег.

Надменно отдыхающий на юге

шел каннибал под ручечку

с виденьем

уже давно им съеденной супруги.

1974

ФЕНЯ

«Мне, в общем, все

до Фени…» —

ходячие слова,

усмешка сытой лени

с оттенком хвастовства.

Ты кто такая, Феня?

В каких живешь местах?

Ты ведьма или фея?

Буфетчица в летах?

Ты толстая бабища

с усами над губой,

как будто бы гробище,

громоздкая собой.

На недопитой пене,

на всем, что пьют и жрут,

составила ты, Феня,

сама себе уют.

Ты в кооперативе

приятственно блудишь

и с мордою кретинки

на Штирлица глядишь.

Ты пахнешь пирогами

в нагретом неглиже.

Приклеешься губами —

 не вырваться уже…

1974

БОГАТЫРЬ

Если б собрать все то, что

выпил и слопал он,

цирк будет мал — это точно.

Требуется стадион!

Одну бы трибуну Северную

заняли, как молодцы,

им на закуску съеденные

соленые огурцы.

Одну бы трибуну Западную

пришлось бы тогда отвести

под сизые, уксусом залитые

селедочные хвосты.

Одну бы трибуну Южную,

пройдя сквозь его кишки,

заполнили луком навьюченные

воскресные шашлыки.

Одну бы трибуну Восточную

набили наверняка

совместно с подливкой чесночною

румяненькие «табака»…

Какое пищеварение!

Геракл! Гулливер! Лукулл!

Все то, чем пичкаю время,

переварил — не икнул.

А если бы на поле футбольное

в майках наклеек цветных

поставить бутылки, довольные

тем, что он выпил их,

то гордо под звуки оркестра,

попахивая, как скипидар,

встанут «Московская», «Экстра»,

«Вермут» и «Солнцедар».

Пройдут спортивной походочкой,

знамена неся над собой,

«Кубанская», «Старка», «Охотничья»,

«Калгановая», «Зверобой».

Шампанское из Артемовска,

Ростова,

Тбилиси,

Баку

пройдут,

присоседясь для тонуса

к армянскому коньяку.

Все цинандали и рислинги,

что-то крича от души,

промаршируют, кисленькие

на опохмел хороши.

Нельзя сказать, что изысканный,

но в общем-то право мил,

в обнимочку ром египетский

пройдется с «Либфраумилх».

Портвейны, для печени пагубные,

пройдут — все в медалях сплошь,

и вина фруктово-ягодные

из старых штиблет и галош.

Пристроятся за колоннами,

заканчивая парад,

флакончики одеколонные

и даже денатурат.

Какие печень и почки!

Какой мочевой пузырь!

Вот мужество одиночки.

Вот истинный богатырь.

Но если б хотели вы записи

всех мыслей его собрать —

особый он гомо сапиенс.

Была бы ненужной тетрадь.

Хватило б наклейки с пива,

и та бы просторной была.

Пишите, товарищ Пимен:

«Шайбу!»

И все дела.

1974

ИНФАНТИЛИЗМ

Мальчик-лгальчик,

подлипала,

 мальчик-спальчик с кем попало,

выпивальчик,

жральчик,

хват,

мальчик,

ты душою с пальчик,

хоть и ростом дылдоват.

Надувальчик,

продавальчик,

добывальчик,

пробивальчик,

беспечальник,

хамом хам,

ты, быть может, убивальчик

в перспективе где-то там.

Неужели,

сверхнахальчик,

книг хороших нечитальчик,

если надо —

то кричальчик,

если надо —

то молчальчик,

трусоват,

как все скоты,

ты еще непонимальчик,

что уже не мальчик ты?

1974

В ОДНОЙ «КОМПАШКЕ»

Все смешки,

смешки,

смешки,

все грешки,

грешки,

грешки,

 грязненькие,

сальные.

Почему так тешат всех

общий смех

и общий грех —

свальные,

повальные?

Начинаешь говорить —

начинают гомонить,

 предлагают выкушать.

Чуткость взял себе радар.

Стал таким редчайшим дар —

человека выслушать.

Ставший на ухо тугим,

невнимательный

к другим,

человек изматывается

из-за чьей-то

с холодком

или с шумным хохотком

невнимательности.

Разве

в том крутеже

слух,

 отзывчивость —

уже

ложные условности?

‘то случилось,

брат-поэт?

Смеха много —

 эха нет.

Чувство безэховности.

1974

ВОСПОМИНАНИЕ О ПОРТУГАЛИИ

Я

в шестьдесят шестом

был в Лиссабоне

(а как достал я визу —

мой секрет).

Я был на мрачном фоне черных лет

единственный, пожалуй, на свободе

в тогдашней Португалии поэт.

Мне разрешили выступить,

но прежде

меня просили к цензору зайти

и показать стихи мои,

в надежде

в них что-нибудь излишнее найти.

Из-за тогда стоявших дней ненастных

и у меня

и цензора

был насморк.

Мы сразу тему общую нашли

по поводу соплей своих излишних,

и оба из своих пипеток личных

одно и то же капали в носы.

В приятной тишине,

а не при гвалте

в стихи вникал он,

как в бюджет бухгалтер.

И, ощущая некий неуют,

вздохнув,

поставил галочку исправно:

«…Но говорить—

хоть три минуты—

правду.

Хоть три минуты —

пусть потом убьют!»

Он зашмурыгал носом виновато:

«Стихи о Кубе — тема скользковата.

Аллюзии…

Прошу вас не читать…» —

И начал с извинением чихать.

Овычихавшись,

он сказал прищурясь:

«Не запрещаю —

именно прошу вас.

Я тоже человек, а не злодей.

Грех подвести,—

в кулак чихнул усердно,—

милейших устроителей концерта,

меня

и прочих маленьких людей».

Я не подвел.

Договоренность выполнил.

Зато в других стихах такое выпалил,

что, люстры закачав на потолке,

чуть-чуть смешно,

наивно и счастливо

«Толстой, Гагарин, Евтушенко — вива!»

плакат взметнулся в молодой руке.

Я

революции

не экспортировал.

Я цензора не шлепнул наповал,

и мне никто задания партийного,

что там читать,—

ей-богу, не давал.

Но счастлив я надеждой —

впрочем, жизненной,—

на то, что хоть одна моя строка

светилась

в ночь свержения фашизма

в сверкающих глазах

броневика…

1974

* * *

Для повестей фривольных,

для шаловливых муз

французский треугольник:

жена, любовник, муж.

Но как ты страшен, горек

в продмагах и пивных:

наш грустный треугольник —

пол-литра на троих.

Пол-литра — пол-литрушка,

ты наших жен умней.

Ты дура-потаскушка,

разбитчица семей.

Тебя разбить нетрудно,

 за гроши, за гроши

нас превращаешь в трупы —

разбитчица души.

В подъездах чьи-то тени

маячат, спички жгут,

как бледные растенья,

что орошенья ждут.

Взлетают ввысь ракеты,

а где-то у ворот

сивушный дух трагедий

из подворотен прет.

Мольба простая эта

Глафир и Евдокий:

«Не пей!» —

звучит как эхо

завета

«Не убий!»

1973

ИЗВИНИТЕ, НЕКОГДА

Пострашнее невода

для людей, как рыб,

«Извините, некогда…» —

мертвых губ изгиб.

Выслушают, нехотя,

ускользнут опять.

 Извините, некогда

мне вас извинять.

Где тот гневный некто,

кто пробудит стыд?

«Извините, некогда…»

на костях стоит.

1974

КОМПРОМИСС КОМПРОМИССОВИЧ

Компромисс Компромиссович

шепчет мне изнутри:

«Ну не надо капризничать.

Строчку чуть измени».

Компромисс Компромиссович

не палач-изувер.

Словно друг,

крупно мыслящий,

нас толкает он вверх.

Поощряет он выпивки,

даже скромный разврат.

Греховодники выгодны.

Кто с грешком —

трусоват.

Все на счетах высчитывая,

нас,

как деток больших,

покупает вещичками

компромисс-вербовщик.

Покупает квартирами,

мебелишкой, тряпьем,

и уже не задиры мы,

а шумим — если пьем.

Что-то —

вслушайтесь! —