Читаем Компрачикос онлайн бесплатно

Молоденький прыщавый солдатик с развороченным животом наклонился и через кровавые пузыри прохрипел: у—у-уходи!..

Рухнул слева от меня, внутренности от удара выпрыгнули и смешались с рыхлым сырым от крови песком.

Резко завоняло свежим калом и горелым мясом.

Кровь при таком ранении извергается из человека как из банки с отбитым дном – за несколько секунд, человек каменеет, но глаза не гаснут, смотрят вдаль…

Не первый раз я вижу взгляд, когда глаза ещё десять-пятнадцать секунд "живут" на застывшем лице.

А как я уйду?! Обугленная голень, в белом прорезиненном кроссовке, лежит в метре от меня, из неё сочится дымящаяся кровь, а я раздирая горло ору в забитую песком рацию, вызывая «вертушку».

Сгорбившись, укрываясь от пуль, тигриными прыжками подскочил санинструктор в очках с толстыми, как бронестекло, линзами. Приблизив сверкающие всполохами очки вплотную к моему лицу, постукивая двумя окровавленными пальцами по обветренным губам, попросил закурить. "Как тебя в армию взяли, с таким-то зрением?" – я внутренне усмехнулся. На войне всегда так – будто не с тобой всё происходит. Санинструктор сплюнул ругательства вместе с розовой слюной, повисшей на подбородке, вспомнил зачем прибежал и закатав окровавленную штанину на обугленном обрубке, стал затягивать жгут над коленом и тут до меня дошло произошедшее, я застонал от боли и ужаса, осознав всю ситуацию.

Санинструктор придурковато ухмыляясь, как уличную девку отхлестал меня по щекам, чтобы сбить истерику. Заряженный лекарством шприц, прямо через ткань, с размаха всадил в бедро целой ноги и с натугой выжал раствор.

Последнее, что увидел, – как очкарик слегка нахмурившись крутит перед собой обрубок в расплавленном кроссовке, бросает мне на грудь и снаряд срезает ему череп до бровей… Сквозь туман наблюдаю, как по чёрному развороченному лицу, в кровавом студне течёт глаз доктора вместе с блестящими осколками, на острых гранях сверкают отблески близких пожаров…

В часть так и принесли: обездвиженное тело и на груди нога в кроссовке, из запёкшейся раны торчит белая обгрызенная кость.

В госпитале постоянно снился первый бой: Ждали караван, три дня лежали в раскалённом песке, ходили под себя, под конец я осатанел и с такой ненавистью расстрелял первый рожок, что и не понял, как всё закончилось. Спустились посмотреть, оказалось – караван с бананами и джемом: на всю жизнь сладкого наелись…

…помню, как поедая банан, смотрел на убитого караванщика – грудь прострелена, а в зубах ещё дымится сигарета…

После уничтожения каравана за нами началась охота. Моджахеды поклялись отомстить. Мол, убили невиновных.

Как только до нас дошли эти слухи, прапорщик сказал: пойду писать письмо жене (первый раз в жизни я видел зрачки размером с глаз), через минуту донесся хлопок. Нашли труп в чулане, кровь ещё месяц встречалась то на прутьях веника, то на черенках лопаты. Говорили – пьяный был, даже те, кто вместе с ним год назад кодировался, перед командировкой.

Сдержали клятву моджахеды. Выследили нас.

Двенадцать дней уходили от погони по горам. Сходили с ума от жажды, невозможно собрать слюну и проглотить, будто полный рот песка…Ловили черепах – протыкали штык-ножом горло и с напряжением высасывали вязкую и сладковатую кровь. Обескровленных черепах забрасывали как булыжники подальше, но они возвращались и ещё часами ползали вокруг стоянки, и тыкались, как слепые котята, то в сапоги, то в приклады АКМ, то в морду спящего майора.

На пятые сутки связист не выдержал. Пропустил всех вперёд, приставил автомат к горлу и застрелился. С тех пор не люблю связистов, пришлось тащить труп, оборудование, оружие, бронежилет и каску с тремя пробоями изнутри, и кусочками запёкшихся мозгов. Никто о нём не сожалел. Знал же, – тела не бросаем. А в расположении, отдохнув и выспавшись, немного загрустили и выпили спирта за помин души: на приглаженной койке лежало два конверта с письмами от мамы…

На войне, как на войне.

КРЫЖ

***

Внизу нацарапано шариковой ручкой: позвони срочно!! И девять цифр не московского оператора. Красные чернила. И нажим на каждую букву такой, как на коре кинжалом.

Я нашёл эти листы в почтовом ящике, без конверта. Коробочка для писем всегда набита различной макулатурой: призывами, рекламой, обращениями, увещеваниями.

Но этот текст – нечто особенное. Я набрал номер…

Через два гудка в ответ натужно рявкнули: ещё раз позвонишь – кадык вырву!!

Сверился с цифрами – всё верно.

Листы подрагивали от ветра в форточку, я придавил пепельницей и в очередной раз решил:

Подрывать отсюда надо. Убежать и путешествовать.

Даже не путешествовать, а бродяжить. Не по курортам, а по опасным и интересным местам скитаться. Спать у костра в обнимку с вшивой собакой, пить из лужи, провожать закаты лёжа на трубах теплотрассы.

Лишь бы не становиться винтиком бесчеловечной системы, где социум с рождения написал для тебя сценарий.

Мечта побега из рутины родилась вместе со мной, но за последние два года обострилась и оформилась, обросла конкретикой.

Наивные иллюзии. Такая же вспышка конкретики захватила разум в пять или шесть лет.

Жили в Мордовии, в маленьком городе Ардатов.

Недалеко от города, в заброшенном селе Редкодубье, поселился табор цыган. На деревенской телеге, по грудь в соломе, цыганского барона провезли, как древнего идола, всего в золоте и с младенцем на руках. Из горла покрикивал на оборачивающуюся лошадь и в зарослях на лице приоткрывалась сверкающая пещера принца персии.

Под видом театральных гастролей – попрошайничали, воровали и торговали героином.

Для отвода глаз держали циркового медведя. Но по настоящему прикрывали продажные менты.

Цыгане устраивали представления для горожан. Участковый пряча улыбку в усах, подставлял под выручку с билетов дерматиновую папку со сверкающей застёжкой, и прохаживался неподалёку.

И пока горожане, вылупив бессмысленные глаза, пялились на женщин в пёстрых юбках, сексуально скачущих под безумные ритмы, отдельная группа "артистов" ловко изымала кошельки у восторженной публики.

Менты, у любителей шоу, даже заявления не принимали.

На представлении появлялся и Потапыч. Старый, грузный, униженный и забитый медведь на цепи. По сигналу златозубого цыгана поднимал лапы и крутился вокруг своей оси, изображая удалой танец, наклонялся и кувыркался два-три раза, в медвежьем говне блестела натянутая цепь.

Скривив лицо наблюдал – кульбиты мишка исполняет в состоянии трагического непонимания и жалости к себе. Убогие горожане аплодировали и улюлюкали.

На одном из представлений, старый цыган дал слизать белый порошок Потапычу, подсунув под мокрый нос морщинистую руку с забинтованным пальцем.

У мишки заблестели глаза, спецназовским нырком подкатился к наивно улыбающемуся цыгану и передними лапами схватился за косматую голову, а задними упёрся в живот.

Раздался хруст и хлопок лопнувшей шины, брызнула светлая артериальная кровь, медведь жадно подставил пасть под бьющую струю и напившись, долго мял в лапах растрёпанную голову, а из неё, как монеты из игрального автомата, сыпались сверкающие на солнце зубы.

Менты с побелевшими лицами беспорядочно палили в медведя из служебных ТТ.

Потапыч на трёх лапах (видимо одну прострелили) рванул в лесопосадки и скрылся.

Когда ограбленные, но довольные зрелищем разошлись, я на площадке собрал целую горсть золотых зубов…

Первый капитал для путешествий.

Мечта чуть не погибла в тот же вечер. Мать, с перекошенным брезгливостью и страхом лицом, приказала тут же выбросить эту гадость. Первый звонок для глубинного, подозрительного недоверия к женской оценке важного и второстепенного. Ну что она понимает?! Как это, выкинуть ветер с далёких гор, нагретый асфальт автострады, тяжёлый от добытых сокровищ рюкзак?

Конечно же ничего я выбрасывать не стал. А обиду на мать затаил. Горькую, фундаментальную. Так обижаться могут только дети и наивно думать, что всё легко забывается. Нет. Помню до сих пор.

Двадцать лет прошло. Сейчас мне двадцать семь.

Восемь лет назад переехал в Москву и почти сразу понял – от себя не убежишь. Смена географической точки ничего не решает.

Даже смена статуса – декорация.

Раньше я таскался в офис и гордился, если компания престижная и богатая. Но быстро заметил – социальная ловушка. Приманка для мух. Дают фальшивые ощущения причастности к чему-то значительному, но взамен – огромный жирный паук высасывает твою сущность. Драгоценная эссенция данная каждому в ограниченном объёме поглощается ненасытным монстром. Твоё невосполнимое время жизни, способность к творчеству, чувство справедливости и бунт против рока – выдаивается из тебя с понедельника по пятницу, чтобы хозяин конторы мог заправить вялый член в очередную провинциальную дуру, примчавшуюся в Москву на похожую приманку.

Уже несколько лет я работаю на себя. Офис – на кухне съёмной квартиры. Или в спальне. Или в кафе за углом. Но радовался не долго. Внутренний резервуар стал расходоваться ещё быстрее. Хоть и не наёмный сотрудник. Фрилансер, якобы вольный художник, только рыть канавы ради покушать, я прихожу к тем же людям, но теперь уже со своей лопатой.

Я так же придумываю дизайн и маркетинговые стратегии, для тех же пауков и паучих, и ещё прикладываю дополнительные усилия, чтобы им понравиться, завоевать доверие, доказать адекватность. А взамен чувствую нарастающее опустошение и стремлюсь потратить полученные деньги, чтобы не смотреть, как внутренняя ёмкость мельчает с каждой полученной суммой за выполненный заказ.

От бессмысленности такого обмена до сих пор спасал интенсивный спорт. Бокс, турник и бешенная прокачка пресса. На фотографиях выгляжу, как застывшая статуя с не естественно прямой спиной, на голову выше остальных, расфокусированный взгляд и рассечённая левая бровь.

Всегда хотелось снять рубашку и слегка покрасоваться мускулами, кубиками на животе и высокой грудью. Теперь стыдно – волю, преодоление, несгибаемое намерение – превращать в украшения, как стареющая проститутка желающая продаться подороже. Не хочу заливать пот, кровь и слёзы в качестве топлива для ненасытной машины общественного одобрения.

Поэтому принял концепцию: тренировки – подготовка к глобальному побегу, теперь то я не мальчик, теперь то понимаю – не только горсть золота нужна для странствий…

Теперь то я не мальчик.

Сейчас конкретика побега строится на разумных, не раз обдуманных основаниях. Почти год, насупив брови я изучал группы в соцсетях по туризму, автостопу и выживанию.

Много лет нарастающего отчаянья вынудили – вникать, запоминать, выписывать и составлять бюджет.

Появился план, а не детские фантазии: пачка распечатанных листов с маршрутом, с техникой безопасности, с номерами телефонов и точками на карте, где можно попроситься на ночлег.

В конце маршрута – преображение: везде был, всё видел, понял главное про себя и мир. В итоге сформировал ядро и оно даёт уверенность чётко отвечать на вопрос: "кто я? и почему я лучше остальных?"

Этим летом, тексты из интернета, дополнились регулярными поездками на заседания и курсы по организации путешествий без денег и сомнений. Встречи с бывалыми бродягами, открытые и закрытые тусовки, сообщества любителей и профессионалов.

Люди там – зомбированные сменой впечатлений. Бездна в груди требует новой пищи, скважина в сердце засасывает города и страны, пожирает тысячи километров дорог и перемалывает в человеческих драмах сотни встреч и прощаний за один маршрут.

Торчки. Ширяются эмоциями и постоянной сменой картинки.

Разочарованный, я с презрительным прищуром смотрел на тех, кто позировал в роли исследователей мест силы и презентовал духовную продвинутость тёткам в ярких спортивных куртках с обветренным лицом.

Но мне повезло. Молитвы услышаны. Великий Часовщик утвердительно прикрыл глаза и спусковой механизм судьбы пришёл в движение.

Во первых я понял – скважину внутри сердца суетой не заткнуть.

А во вторых на одной из посиделок встретил её.

Что у неё с глазами?

Даша. Дарья Кшесинская.

Что у неё с глазами?

Смотрит на тебя пристально, но без напряжения. Не прикидывает варианты. А направляет на тебя внимание без остатка и загривком чувствуешь – более важного человека чем ты – не встречала.

У нас завязался содержательный разговор, первый глубокий разговор с девушкой, как я думаю, за мои 27 лет:

-Ты здесь лишний.

-Почему?

-Ты думаешь не заметно?

-Девушка, а как вас зовут? Я – Максим, – хотелось спрыгнуть с темы, прикрыть позорную тайну, увести беседу в привычное русло идиотского обмена намёками и двусмысленными комплиментами.

-Даша.

-Даша, лишний здесь не я и не ты, а эти люди, включая лектора.

-Хочешь знать почему ты лишний?

-Не хочу. Я знаю.

-Максим, не нужно так. Не отталкивай меня, иначе день будет потерян, а я этого так не хочу, – говорит с лёгким нажимом.

Смотрит прямо в мозг. Чувствую – извилины не выдержат, контакты вот-вот перегорят и разомкнуться. Бездна в сердце, что не заполнить городами и странами – переполняется кипящей магмой животной страсти и в чудовищном бурлении выстреливает раскалённые булыжники и напряжённые струи сероводородного дыма.

Не похожа на других. Самостоятельная красота. Никакие типажи не сковывают сетями привычных ассоциаций. Не более трёх процентов азиатско-монгольского шарма, но едва заметный штрих, превращает в представительницу другой цивилизации – мощный импульс для различных фантазий.

Даша не нуждается в подкрепляющих знаках от окружающей среды, дабы убедиться в своём существовании. Она есть. Остальные выглядят как виртуальные голограммы. Не презентует себя миру, как некую ценность. Ей не нужны тонкие театральные демонстрации, чтобы сделать своё присутствие заметным. Кажется намеренно приглушает бушующий огонь женского магнетизма.

Почти вплотную стоит предо мной, если я наклонюсь и кивну, то ударю подбородком в темечко.

Каштановые волосы прикрывают приподнятые плечи, а глубоко запущенные в карманы руки придают вид капризной ученицы.

Застенчивые ямочки на щеках от просительной улыбки заставляют сердце сжиматься, сжиматься, сжиматься…

Белая маечка туго заправлена в голубые джинсы.

Маленькая грудь натягивает ткань тёмными сосками.

Красно-чёрная татуировка хризантемы на худеньком, загорелом плече подсвечена полоской солнечного света бьющего сквозь щель горизонтальных жалюзи.

Не хочет потерять день. А я хочу бежать на встречу раскалённому вихрю из пулемётных пуль, лишь бы не отводила от этого зрелища слегка прищуренных ненасытных глаз.

Я уверен – у нас нет общего будущего и смело рублю с плеча:

-Хорошо, пойдём со мной.

Дарья с готовностью подхватывает рюкзачок лежащий на диване и ямочки на щеках проступают более отчётливо. Одной рукой одевает на плечи, а второй тянет меня к выходу.

От детского жеста бесконечного доверия – растерялся и замешкался. Знакомы меньше двух минут. Она не спрашивает куда.