Читаем Комендантский час онлайн бесплатно

Я никогда не вел дневников, будучи уверен: события, лишенные живой памяти, не более чем бездушная запись. Всегда избегал публичных выступлений, чувствуя речь в письменном виде, а не в устном. Не люблю хваленую, долгожданную для многих весну и отнюдь не умиляюсь красотам перволетья.

Зато я весь во власти долгих ноябрьских сумерек, намокшей вязкой пашни, сырой пустоты городских скверов. Я очарован стаями крикливых галок, низко летящих на тусклые огоньки необорванного шиповника; сиянием снежного морозного дня и вышивкой ясного ночного неба, где крупными и мелкими стежками легли узоры далеких созвездий. Я околдован силой багровых закатов, когда красно-оранжевая яшма окаёма сменяется бледной бирюзой скоротечного вечера, как будто позолоченные купола православного храма вдруг предстали сказочно голубыми башнями восточного минарета.

Как правило, на закате стихает или, наоборот, усиливается ветер.

Ветер… Он извечно разгуливает по моему городу, завихряясь на улицах и проспектах, метёт широкие площади и узкие проулки; а ураган неистово бьется о платовский холм и, набирая еще большую мощь, несется дальше на север, в леса Тамбовщины иль в степи Заволжья.

Спустя время ветер возвращается из тех же мест. Но уже не налетает порывами, как «низовка» или «калмык». Он монотонно гудит ночами, словно трансформатор, или тарахтит железом на высоких крышах, будто дробно стучащий по незримым рельсам нескончаемый товарняк.

О чем тревожится ветер, что силится передать нам? Не пытается ли предостеречь от излишней суеты, порожденной страхом неумеренности в сегодняшней жизни. Или желает подчеркнуть вину человека за содеянное на земле?

И все чаще беснуется ветер, словно тщится вымести людскую черствость, зависть, скаредность. Как на гигантской веялке отсеивает, подобно здоровым зернам, в ком так нуждается сегодня Отчизна.

Россия всегда гордилась взысканными судьбою страстотерпцами. Сильные духом надежды, они несут в себе стойкую веру в незыблемость добра, вечность подлинного искусства.

Многие из них безмерно талантливы. Это особенно проявилось в творчестве. Даровитость их поистине безгранична, словно само Божество покровительствует им.

Присутствие этого Божества излишне отрицать… ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО, упомянутое в трудах теософов, видимо, и есть ОНО. И тот, другой МИР по сути начинается здесь — на Земле — с мыслеобразов людей, одержимых страстью творчества.

Легко преступив через нормы морали, человек крайне осторожно приоткрывает дверцу в загадочное ИНОЕ, соблюдая запрет, ниспосланный Свыше… Отчасти мы удовлетворяем свою любознательность поверхностными знаниями, не пытаясь, впрочем, сопоставить их с сутью явлений, окружающих нас.

Можно (кто бы подумал!), и обладая ясновидением, не замечать очевидного, когда сверхъестественное является как яркое озарение: «Редкая птица долетит до середины Днепра…» Лишь слабое прикосновение ПРЕКРАСНОГО СУЩЕСТВА породило бессмертный мыслеобраз, сотворив из гения — ГЕНИЯ.

Однако не то, что видеть, даже чувствовать ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО — удел не многих. И не стоит гадать, по какому принципу идет «отбор», равно как и то, кого из наших современников ОНО осчастливило.

И все же можно предположить, что это чеховская «Степь» простирается от шолоховского «Тихого Дона» до кристально чистых глубин «Ильинского омута» Паустовского; что это каверинские «Два капитана» бережно принесли нам «Каравай заварного хлеба» Солоухина; что это на опушке «Русского леса» Леонова в катаевской «Траве забвения» желтеет «Разорванный рубль» Сергея Антонова.

Этот список можно продолжать, находясь в плену не только русской словесности, но и живописи, музыки, архитектуры; можно назвать десятки, сотни имен тех, кого коснулось или хотя бы на ком остановило свой ангельский взор ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО Творения.

В свое избранное я отобрал не то что лучшие вещи, а те произведения, что отражали нашу жизнь в последние 20 лет. Ведь именно в эти годы назревал и произошел тот самый Перелом, потрясший страну на рубеже девяностых… Сколько раз уж «ломало» Россию-матушку, сколько корежили ее «реформы» и донимали всевозможные «преобразования». Как надеялись многие на лучшее в конце многообещающих восьмидесятых; какие козыри были в руках тех, кто управлял тогда Союзом, какой духовный подъем наблюдался в народе… Куда все ушло? Куда подевались чистые и наивные устремления? Да и кто о них вспомнит на исходе тысячелетия, столько вместившего в себя за десять прошедших веков?

Десять веков… История Мироздания пишется без разграничения на смутные или спокойные годы. Здесь другая шкала измерения, и мои 20 лет — всего лишь миг в череде мелькающих за окном времени столетий, на ДОРОГЕ, где нет ни начала, ни конца, а Земля — крохотная пылинка пока неведомого для нас МИРА.

Так уж случилось, что в один стылый февральский вечер я пришел в дом на городской окраине, где много лет проживала семья моей жены.

Одно время мы с Галей занимали комнатку в этом добротном с низами и окнами на луга доме. Тогда мы еще не знали, что такое «удобства» и не делали трагедии из того, что приходилось с улицы носить воду, колоть дрова и топить углем.

Печурка была своенравной, разгоралась не при всяком ветре, но когда ловила свой, удержу ей не было: дышала притягательным калёным жаром пазуха короба, теплели вышпарованные и побеленные бока, румянились чугунные щеки.

Пригожая, гостеприимная печь-хозяйка не отпускала от себя, и мы подолгу сумерничали возле нее. Когда же за стенами завывал ветер или в закрытые ставни секла крупа, становилось еще уютнее от мысли, что на улице зябко и вдвойне зябко было бы и нам, окажись мы в эту минуту не вместе.

Четверть века назад я еще не понимал, что это непередаваемое состояние неги и есть, видимо, то, что попросту зовется теплотой семейного очага… Однако с годами отчетливо осознаю, что и это невозможно без участия ПРЕКРАСНОГО СУЩЕСТВА. Разве Любовь не есть тоже Творение, когда обещания невысказанных вещей понятны только двоим, как понятна Природе нескончаемая солнца песнь, где ветер — слово, накрапывающий дождик — мелодия, а народившийся месяц — музыкальный ключ на партитуре небесных нот.

В бывшем доме Поляковых новые хозяева давно уже провели удобства, и угол, где была печурка, закрывает старое зеркало… И вдруг показалось: трепетно забился, загудел в печи огонь воспоминаний, словно поймал ветер прошедших лет.

…Во дворе, под звездным небом, как бы сама собой пришла догадка: ушедшие в памяти близких становятся еще прекраснее, чем были, в силу таинственного притяжения беззаветно преданных душ. И в короткий миг обретения друг друга нам видятся те же сны, что и ТАМ.

Но как это трудно сопоставить: теряющее нравственные ориентиры человечество и предостерегающее нас ТО, что находится за недосягаемым ПРЕДЕЛОМ… И может быть, на мгновение два отчужденных до того МИРА связал волнующий мыслеобраз зимней ночи: белые сапожки земли оттеняет черный мундир неба с яркими пуговицами звезд…

Сколько же героев древних мифов рассеяно по близкому небу. А звезды блещут с такою силой, что вот-вот воспламенится штыб Большой Туманности во владениях Ориона, и воскресший великан снова возьмет охотничий лук с натянутой тетивой Млечного Пути.

Но до времени всё спокойно в звездной пустыне…

В полночный час ледяной ветер меняет караул старого дня на новый, убавляя и без того недолгий век седого февраля… Мы уходим вместе, желая удачи Вам, дорогие читатели. ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО не может не явиться. И не только для того, чтобы помочь в сладких муках творческих исканий. Есть много других дел, требующих добрых помыслов и благородных дерзаний.

ОНО непременно придет!.. И, уступая величию ума и красоты, стихает ветер ПРОСТРАНСТВА и замирают часы ВРЕМЕНИ…

Ваш Владимир Конюхов

Новочеркасск, февраль 1998 года

Рассказ этот начал складываться летом 1983 года, в пору недолгого межвременья.

Мечты иных о долгожданной «железной руке» были ближе к реальности, нежели чаяния тех, кто полагал, что их время (само по себе) еще грядет, как «сама по себе» (в их представлении) случилась «бурная весна» пятьдесят шестого и «золотая осень» шестьдесят первого…

Он не видел своего отражения в воде. Хотя сырой и липкий туман уже поднялся, слегка рассеявшись, открыв взору остров — лесистый и словно местами заснеженный. Космы влажно-зеленых верб тяжело никли, роняли редкие прозрачные капли… Река ожила давно. Еще до тумана, с рассветом, прошли вверх две баржи, а навстречу им проскочила первая, как всегда полупустая, «ракета»… На той стороне острова, от «Зеленой стоянки», доносились слабые голоса и звук стрекочущей моторки.

Илья Савельевич представил, как зябко поеживаются туристы, покидая теплые каюты. А иные и дрыхнут. Экскурсионный «Иван Тургенев» пришел задолго до вечера, и некоторые успели не только покупаться и позагорать, но и более чем плотно поужинать. Сам слышал, как не могли угомониться до самой полуночи.

Чутко прислушиваясь, Илья Савельевич с грустинкой подумал, что ему в жизни так и не пришлось проехаться на комфортабельных судах… А ведь тянет. Особенно когда купил в близлежащем селении небольшой домик и частенько наблюдал за теплоходами: легкими прогулочными и многопалубными басовитыми махинами… Помнил он и более давние времена, когда еще не сновали по Дону крылатые «метеоры» и «ракеты», а пыхтели работяги-буксиры, толкающие перед собой груженные щебнем или зерном баржи, да изредка дымил возвращающийся из столицы либо, наоборот, только шедший на Москву колесный пароход.

Но и на нем не посчастливилось побывать Илье Савельевичу. Стоянки у парохода были редкие — на крупных дебаркадерах, и приходилось довольствоваться неказистыми, вечно переполненными ОМами.

Никакой «Зеленой стоянки» и в помине не было. До самого устья Донца качались на плаву лодчонки с нехитрым рыбацким снаряжением, да изредка на острове располагались приезжие, оставляя транспорт под присмотром бакенщика… Жил тот на самых устьях, в дощатой хибаре, скрытой двумя-тремя копешками сена… А где сейчас приятели Ильи Савельевича поставили палатку, была ферма и деревянные мостки для лодок. Позднее ферму убрали, а на месте мостков сварили крохотный причал. Но как-то в половодье его снесло, и больше уж не восстанавливали. Меж двух уцелевших свай вновь приладили скрипящие мостки с торчащими шляпками гвоздей-соток.

Резиновая лодка, притянутая веревкой к мосткам, за ночь исчезла. Илья Савельевич тревоги не поднял. Бориса — редакторского шофера — не было видно, но бежевая «Волга» стояла на месте, и нетрудно было догадаться, кто отвязал лодку.

Куда еще черт понес Бориса, по прозвищу Пилсудчик, Илью Савельевича не волновало. Тем более, что проснувшийся редактор не казал и тени беспокойства… Вяло умывшись, Вожжов чуть постанывал, положив руку на лоб.

«Мало ему было вчера, — неприязненно думал Илья Савельевич. — Когда за каждую убитую утку всё норовил опрокинуть стопку».

Вспомнив об удачной накануне охоте, он уже не сомневался, что Борис готовит дичь на острове. К догадке присоединилось и беспокойство, что там же шофер раздобудет и горячительного. Опять насилуй себя за компанию. Хорошо, если и полковник откажется… Илья Савельевич пытливо посмотрел на вылезшего из палатки третьего. Моложавый, с животиком-«арбузом», Дозморов, прищурившись — он снял очки, — разминался, перебирая босыми ногами… Познакомился с ним Илья Савельевич лишь вчера… Да и был он не столько его гостем, сколько Вожжова… Настораживало, с какой преданной настойчивостью опекал за ужином полковника редактор. Даже в порыве несвойственной ему нежности обронил: «Мой дорогой чекист».

За Вожжовым водился грешок чинопочитания, но Дозморов вряд ли стоил такого внимания. Скорее всего, Вожжов назло Илье хотел лишь подчеркнуть свое особое расположение к полковнику… Он хорошо знал Вожжова. Еще когда работал в исполкоме, а Валентин Михайлович — этажом выше, в горкоме, — возглавлял орготдел… Неужели влияние органов так возросло, что даже Вожжов, до которого всегда всё доходило с опозданием, понял это?

Туман слоями сбивался в одно место, оседал, будто исчезал в большущей, втягивающей всё в себя воронке… Небо вдруг заалело на западе, как при закате, и пологий в зарослях берег острова на миг стал ярко-розовым и словно обрывистым, будто его опоясал неприступный красноглиняный яр.

«Кабы не разливы, стоять бы хутору возле реки, а не в двух верстах, — нашло сожаление на Илью Савельевича. — Да и где они, те разливы?»

В просвете деревьев мелькнул уходящий «Тургенев». В сторону устьев промчались две моторки… Илья Савельевич был уверен, что с минуты на минуту явится и Борис на лодке.

Вожжов заметил своего шофера раньше, выразительно, на всякий случай, погрозил кулаком.

— Хокэй, Миха-алыч, — отозвался Борис, налегая на широкие и короткие вёсла.

Он проворно обогнул полоску камыша, приткнулся рядом с Ильей Савельевичем… Волей-неволей пришлось принять у Бориса закутанную в одеяло теплую кастрюлю и всё остальное, чему так противилась душа Ильи Савельевича.

У Ильи Савельевича не было причин радоваться. Отпуск из-за практики у студентов начался месяцем позже, в августе. Полный, однако, самых лучезарных надежд, он приехал в хутор, не страшась запустения на дачном участке. В июле часто перепадали дожди — и всё заросло. Но на грядках, в густой траве, пунцовели помидоры, пробивалась кое-где и петрушка, а самое главное — с тонких сухих плетей свисали не успевшие пожелтеть поздние огурчики.

На свой страх и риск (обычно этим занималась жена) Илья Савельевич закатал с десяток баллонов томатов и огурцов… Обтрусив «мельбу», гадал, что лучше приготовить из яблок впрок… Но внезапно нагрянула жена, и Илье Савельевичу пришлось ехать с ней в дом отдыха.