Читаем Командировка онлайн бесплатно

Москва. «Известия». 1985

В этой книге нет вымысла. Есть сюжеты, характеры, даже пейзажи. Но сюжет выстраивал не автор, а сама жизнь с ее подчас неправдоподобными коллизиями. Характеры тоже не плод воображения автора: и хорошие, и совсем не типические, и просто замечательные, они пришли из жизни, удивляя, озадачивая и автора, и порой самих героев, читающих о себе. И даже пейзажи узнаваемы и конкретны, обозначая место действия или выполняя иную смысловую задачу очерка.

И. Дементьева — ленинградка, но своей журналистской школой считает Сибирь, Томск, областную газету «Красное знамя», куда она попала по распределению, окончив Ленинградский университет. Это была достаточно суровая школа. Поездки по таежной области, их условия, их сжатые сроки, вызванные потребностью газеты, где постоянно не хватало сотрудников, учили оперативности, наблюдательности, а то и просто физической выносливости. Это время журналистского взросления Дементьева всегда вспоминает с благодарностью. От той поры у нее осталось отношение к газетному слову, как к делу. Потом была Москва, работа в «Советской России», в журнале «Журналист» и, наконец, с 1968 года — «Известия».

Каждый из очерков этой книжки — результат газетной командировки. Сама книга — итог работы автора специальным корреспондентом газеты почти за двадцать лет. Не всей, понятно, работы. В каком-то смысле каждая публикация представляла бы собой «кораблик из газеты вчерашней», если бы ее не дописывала жизнь. И главное, если бы газетные очерки не влияли бы на самое — жизнь. Действенность нашей печати не только в решении каждой конкретной проблемы или влиянии на чью-то судьбу. Есть еще и последействие — оно в прямом влиянии на нравы, на растущий нравственный потенциал нашего общества.

Но и отдельная человеческая судьба — так ли уж мало? Одна из корреспонденций И. Дементьевой заканчивается словами старого молдавского крестьянина, колодезного мастера Штефана Руссу, участвующего в спасении человека: «А мои показатели — низкие? Человек живой остался. Человек, по-твоему, — низкий показатель?..»

© Издательство «Известия», 1985 г.

Прасковья Григорьевна Перекрестенко —

Алексею Никитичу Лаврухину

Многоуважаемые Алексей Никитович, Ольга Прокофьевна и детки Алеша, Лена, Валя, Витя! Здоровья вам, счастья и долгих лет жизни. Вы просите, чтобы мы приехали к вам, так я сейчас не могу, больная я. Вы спрашиваете за дом. Мы уже там не живем. Вещи наши, оставленные на старой квартире, выгружают, замки сломали, нас не посчитали пригласить. Мне очень тяжело в настоящее время. Алексей Никитович, ведь мы прожили там столько лет. Муж узнал, что горисполком решил продать наш домик, как малометражный, частному лицу, мы хотели собрать и внести деньги, так у нас не взяли, и сколько мы ни хлопотали, нам не продали. А когда фактически толкнули нас на обмен и мы съехали, новому жильцу вскоре и продали. Может, думают, он моложе, экспедитором в мясокомбинате работает и будет лучше содержать жилье, а я в настоящее время больная и не работаю. И вот скажите мне теперь, Алексей Никитович, почему у горисполкома к нам такое отношение, чем мы перед ним провинились! До свидания, приезжайте к нам.

Алексей Никитич Лаврухин —

Прасковье Григорьевне Перекрестенко

Многоуважаемая Прасковья Григорьевна, привет вам и Николаю Антоновичу от моей жены Ольги Прокофьевны и детей. Желаю вам, Прасковья Григорьевна, здоровья и бодрости, потому что вы для меня мать родная, хотя и не по возрасту, но по содержанию своей души. Не отчаивайтесь, Прасковья Григорьевна, не для того я оставался живой и через двадцать шесть лет появился перед вами на свет, чтобы сидеть теперь сложа руки.

Алексей Никитич Лаврухин —

редакции «Известий»

Уважаемая редакция, пишет вам участник Великой Отечественной войны. Я хочу напомнить об одной тыловой гражданке Перекрестенко Прасковье Григорьевне, которую я узнал в сорок втором году и нашел теперь. Жила она в Евпатории на улице Русской…

Вечером шестого января сорок второго года уходили от немцев, по улице Русской сорок восемь моряков, оставшихся в живых после неудачного Евпаторийского десанта. Глухие заборы, запертые ворота, не улица — мышеловка. Высокий моряк в командирской шинели налег плечом на ворота, створки распахнулись, и тогда вся группа втянулась во двор.

Их встретили женщины, хозяйки двух квартир, провели в комнаты, на чердак, в сарай. Согрели на плите чайник, одна принесла марлю, стали перевязывать раненых. Во дворе остались часовые, да в сарае прямо против ворот поставил свой «РПД» пулеметчик.

Еще прошлой, нет, позапрошлой ночью их было семьсот. Они взяли почти всю Евпаторию, и не их вина, что не смогли ее удержать. Сорок восемь оставшихся, изнуренные двухсуточным боем, проведшие без сна и почти без еды два дня и две ночи, даже о времени потеряли представление. Между тем каждая новая минута грозила и морякам, и женщинам смертельной опасностью. Немцы обходили двор за двором, дом за домом, всю Евпаторию. У Марии Глушко — девятилетняя дочь, у Прасковьи Перекрестенко — шестилетний сын и старики. А женщины вели себя так, как будто свои ни на минуту не покидали город.

Правда, Паша, слышавшая, что немцы смертельно боятся инфекции, успела выскочить за ворота и мелом написать на доске — «тиф». Помогла ли эта хитрость или фашисты сочли, что на этой степной приземистой выметенной ветром улице прятаться никому в голову не придет, но факт остается фактом: в соседние дворы заходили, во двор дома № 4 не зашли.

И еще целые сутки до новой темноты, как на малом острове, держалась в доме № 4 по Русской улице Советская власть: сменяли друг друга в боевом охранении краснофлотцы со звездочками на ушанках, над огнем мирно дымился борщ, а в одной из комнат за столом сидел сам председатель исполкома Евпаторийского городского Совета товарищ Цыпкин.

Он приметен — двухметрового роста, такого и в морской офицерской шинели сразу узнаешь (и, конечно, Паша Перекрестенко, работавшая перед войной в кинотеатре «Красный партизан», тут же его узнала!). Еще три месяца назад по его указанию на набережной города, как всегда, сажали цветы. Сейчас он вернулся, и знакомая набережная встречала его минометным огнем.

Ни Цыпкин, ни десантники, ни обе женщины не знали еще, что изо всех, кто следующей ночью уйдет из этого дома, до своих доберутся только четверо.

Но ушли не все. Двое остались.

Цыпкин и бывший секретарь Акмечетского райкома партии Павлов попросили хозяек, Марию Глушко и Пашу Перекрестенко, разрешить им остаться до прихода второго десанта, на несколько дней. Им и другим членам оргбюро Крымского обкома ВКП(б) было поручено после того, как десант овладеет городом, обеспечить нормальную работу советского и партийного аппарата.

Первые пять дней лежали на чердачке над коридором, ведущим в комнату Марии Глушко. Женщины подали им туда немного сухарей, четыре бутылки с водой и забили отверстие. Это, собственно, был не чердак, а узкое пространство между потолком и острым скатом крыши; настоящий чердак был над ними, и фельджандармы в первую же ночь после ухода десантников, обшаривая дворы и помещения вдоль всей улицы, поднялись и туда. Спустившись, один из солдат оттолкнул помертвевшую Марию, заглянул за занавеску в кладовку, над которой, затаив дыхание, лежали Цыпкин и Павлов. За несколько часов до облавы женщины, как могли, замаскировали люк в потолке, набили снизу гвоздей и навешали кошелки, связки лука, пучки сухого емшана и даже наскоро побелили отверстие. Штукатурка еще не просохла, и это было чудо, что немец ничего не заметил…

Они лежали так тесно, что, кажется, видели сны друг друга, но снился им, повторяясь, один и тот же сон: их снова семьсот, они стоят на палубах судов, а впереди за черной дымящейся водой, за туманом, на свежевыпавшем снегу все четче проступают очертания города, который им предстоит взять. И наяву они еще жили недавним боем. Его картины были несомненно ярче, отчетливее, мучительнее их сумеречного чердачного бездействия.

Среди семисот десантников, одетых в одинаковые черные бушлаты или шинели, были люди молодые и постарше, моряки-сверхсрочники и вчерашние штатские. Большинство из них до войны не успели побывать на курортах, многие не видели моря и не были в Евпатории, которую Цыпкин мог, кажется, всю насквозь пройти с завязанными глазами.

Теперь Евпатория была лишена красок, как черно-белый чертеж, по которому каждый из семисот старался прочесть свое будущее: не дальнее, о нем никто не позволял себе думать, а самое близкое, когда придется покинуть шаткую палубу, такую прочную и надежную в сравнении с сушей, лежащей за смутной чертой прибоя. И будто не они подплывали, а сам город надвигался на них, охватывая полукольцом бухты, вовлекая в себя людей и корабли, и, по мере того, как рос на глазах берег с его темными зданиями и причалами, отступали, стирались из памяти людей частности судеб и биографий, и, как всегда перед броском или атакой, росло ощущение родства, общности судьбы перед лицом того, что им предстоит сделать. Не берег — рубеж, не город — плацдарм лежал перед ними, и люди теснее сдвигали плечи. В том, что они возьмут город, у старшего политрука Цыпкина нет никаких сомнений: накануне успешно высадились в Феодосии 44-я, в Керчи — 51-я армия, освобождены Керчь, Феодосия, Камыш-Бурун!

Высаживались под огнем, на шлюпках, по балкам взорванных причалов, прямо по воде, по мокрому перемешанному со снегом песку знаменитых детских пляжей, через простреливаемое пространство набережной, туда, в улицы и переулки старого города, в глубь Евпатории катился бой, добавляя к серым краскам рассвета еще две — черные бушлаты убитых и кровь на снегу.

В первые же часы захватили маяк, радиостанцию, здание гестапо. К одиннадцати часам был освобожден почти весь центр города. Долго выбивали фашистов из гостиницы «Крым», самого крупного здания в довоенной Евпатории. Но вот над его крышей взвился красный флаг, в одной из комнат старший политрук Цыпкин снял шинель, вынул из офицерской сумки круглую горсоветскую печать и приступил к своим обязанностям председателя Евпаторийского горисполкома.

Теперь, лежа на чердаке в доме на Русской, он уже не памятью, не чувствами, а всем напряжением ума старался отыскать связь между той счастливой победной минутой и гибелью десанта, когда, собрав у стен гостиницы горстку оставшихся в живых, командир батальона Бузинов приказал пробиваться окраинными улицами в степь.

Уже простреливался каждый перекресток, каждый метр открытого пространства стоил кому-то жизни. По маленькой площади с фонтаном посередине, которую пришлось им перебегать, били наперекрест пулеметные очереди. Когда площадку пересекли, Бузинов пересчитал оставшихся: сорок восемь. Ночь с пятого на шестое они провели в Багайских каменоломнях. К вечеру шестого ветер переменился, и они услышали выстрелы: в городе стреляли! Долгожданное подкрепление! И сорок восемь пошли обратно в город на соединение со своими.

Это была ошибка. Нет, выстрелы им не почудились. В разных концах города, группами и поодиночке продолжали яростно сопротивляться врагу те, кому не удалось уйти с Бузиновым, — стреляли с чердаков и из окон, из развалин, прямо на мостовых подрывались на гранатах раненые. Улицу за улицей немецкие автоматчики прочесывали город. Сорок восемь десантников во главе с комбатом пересекли железнодорожный путь, прошли безлюдной улицей с замкнутыми ставнями и глухими заборами, а когда первые в цепочке завернули за угол Русской — увидели: наискось через площадь, мимо пожарной, с автоматами наизготове, двигалась шеренга гитлеровцев. И тогда до моряков дошел трагический смысл слышанной ими автоматной стрельбы — немцы добивали застрявшие группы десантников. Не улица — мышеловка. Цыпкин налег плечом на ближние ворота, они распахнулись.

Как все это могло случиться? Им действительно трудно, невозможно было все понять, ведь шел еще только седьмой месяц четырехлетней войны, впереди были такие сражения, по сравнению с которыми Евпаторийский десант — эпизод, малая страница. Из нашего сегодняшнего далека мы позволяем себе мерить события их исторической мерой, но для участника больших и малых сражений, для солдата мера была все та же — жизнь одна и смерть одна. Да и были ли они, малые сражения? Ведь вот об Евпаторийском десанте много лет спустя командующий 11-й немецкой армией Эрих фон Манштейн напишет в своих мемуарах: «Если бы не удалось погасить новый пожар, то русские смогли бы доставить из близкого Севастополя новые силы для высадки, и тогда последствий нельзя было предвидеть».

Новые силы доставить не удалось — в середине дня разыгрался шторм. Кроме того — Манштейн тут прав — для фашистов на карту было поставлено слишком многое, и к середине дня они постарались ввести в бой свежие части. От Симферополя до Евпатории танкам два часа хода по шоссе. Усиливающиеся шторм, артобстрел и непрерывные бомбежки вынудили командование отдать приказ катерам-охотникам лечь курсом на Севастополь. Волны обрушились на поврежденный снарядом и потерявший управление тральщик «Взрыватель» и выбросили его на пустынный берег в двухстах метрах от шоссе, по которому уже сплошной колонной двигались к Евпатории гитлеровские войска и техника. Яростно отбивавшийся гранатами и врукопашную экипаж «Взрывателя» задавили танками. Там теперь стоит гранитный матрос, как бы поднявшийся из волн с гранатой в руке.

Мы мало знаем о трагических часах и минутах тех, кто отстаивал последние метры свободной советской земли в Евпатории 5–6 января 1942 года. И все же нам дано сквозь время услышать прощальный голос Евпаторийского десанта из сохранившихся в архиве последних радиограмм.

В ночь с 5 на 6 января на помощь первой группе десанта все же подошел эсминец «Смышленый» с батальоном морской пехоты на борту. Но из-за шторма и артиллерийского огня высадку произвести не смог; удалось только установить связь с группой, оборонявшей оставшиеся несколько метров свободной земли — Евпаторийский маяк. Вот они, последние сообщения, полученные от десантников:

3 часа 25 минут. «Жду людей. Держаться не могу. Жду помощи».

3 часа 32 минуты. «Жду немедленной помощи. До утра не додержусь».

3 часа 35 минут. «Сможете ли забрать людей на борт? Сможете ли огнем подавить батареи?»