Читаем Колымский эндшпиль онлайн бесплатно

В годы расцвета зрелого социализма, тогда, когда приметно уже начинало сдавать здоровье Генерального Секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева, мы с Антоном Никицким учились в одной группе на геологоразведочном факультете Ленинградского Горного института.

В течение первых двух курсов мы друг друга мало замечали. Слегка одутловатое лицо Никицкого напоминало мне расплывчатые лики мужчин роящихся вокруг пивных ларьков. Так же, как у многих из этих людей, и у него под глазами никогда не рассасывались синеватые мешки. Приготовляясь к усилию слова, его пухлые губы имели обыкновение слегка подрагивать, а приветственная улыбка из них делалась, пожалуй что, и охотная, но усталая – и не рассеивала сонного выражения его серых немного выпуклых глаз. Никицкий был на несколько лет старше меня. Он поступил в институт с подготовительного отделения, отслужив до этого в армии и отработав год на металлообрабатывающем заводе. Пытался там – как выражался – вытачивать замки. Таких заводских у нас было шестеро, и все имели сонный вид: как будто не отошли ещё от ночных смен и, может быть, даже от караулов. На утренних лекциях эти старшие нередко впадали в дремоту.

Однажды преподаватель в наказание за это велел Никицкому выйти в коридор и предложил вдогонку:

– Если не знаете, посмотрите в словаре, чем отличается аудитория от дортуара.

Бывшие производственники, подзабывшие школьную программу и поотвыкшие от умственного труда, делились на два рода. Принадлежавшие к первому были намерены выучиться во что бы то ни стало и до позднего вечера разбирались в лекции, которую законспектировали днём. Они сидели на занятиях с полувнимательным-полусонным выражением на лице, а потом задавали преподавателю много вопросов, не заботясь о том, что подумают о быстроте их соображения свежие выпускники школ. Те, что относились ко второму роду, войдя во вкус студенческой вольницы, почти не занимались и продлевали далеко за полночь песни и вино, после чего не на всякой лекции их было видно, а когда было видно, не слышно было от них вопросов.

Никицкого справедливо было отнести к тем, кто занимался мало, однако, из них он оказался единственным, кого к концу второго курса не отчислили из института за неуспеваемость. Каким-то образом, то и дело переписывая двоечные контрольные, пересдавая зачёты и экзамены, всё-таки дотянул Антон до диплома.

Выслушивая студента, экзаменатор зачастую листает его зачётную книжку. Один делает это, по-видимому, машинально, другой опускает в неё целиком нос, для того чтобы проведать, что ему досталась за птица. Так или иначе, если из книжки строем глядят пятёрки, а ответ до «отлично» не дотягивает, преподаватель делается не совсем уверенным в себе и старается подравняться с коллегами с помощью дополнительных вопросов, может быть, не самых сложных. Если же зачётка пестрит тройками, а достоинство ответа колеблется между «удовлетворительно» и «хорошо», то дополнительные вопросы, может быть, не самые лёгкие, позволяют ему присоединиться к коллегам и в этом случае. Таким образом, начавши с троек, Никицкий уже не выбирался из них никогда.

Однажды – это был уже пятый курс – один подполковник военной кафедры, просматривая во время экзамена зачётку Никицкого, возопил:

– Одни тройки! Это ж надо – в целой книжке хоть бы одна четвёрка!

Полковник и минуту, и другую всё качал головой: «Впервые такое встречаю!», – а студенты не подавали виду, что его слышат. И всё-таки каждый из них, мне кажется, подумал то же, что и я: «Хорошо, что в моей зачётке стоят разнообразные отметки». Я взглянул на Антона и подумал ещё, что, наверное, не только военным хитростям для поражения живой силы обучают офицеров в училищах, но и военному простодушию.

Какой предмет ни возьми, Никицкий отвечая на вопрос преподавателя почти всегда мямлил. Должно быть, и это способствовало тому, что на первых порах нашего знакомства Антон не вызывал у меня любопытства. Между тем спустя небольшой срок после начала учёбы, когда студенты друг с другом перезнакомились, я увидел, что он бывает ещё каким весельчаком. Это во время учебных пар он имел вид невыспавшегося пришельца, а в перерывах шутил с кем попало и смеялся свойственным ему особенным образом: сперва как будто сдерживался, а потом, когда смех до отказа заполнял его грудь, не выдерживал и выпускал его с треском, похожим на тот, что лопаясь издаёт детский воздушный шар. Вместе с тем, как ошибочно было принять за чистую монету внешнюю скучность Никицкого, так напрасно было положившись на его весёлую сообщительность надеяться скоро записаться к нему в друзья. Наведываясь изредка в общежитие, где он жил (родом он был с Кольского полуострова), я почти всегда встречал Антона в общительном и смешливом расположении духа и при этом чувствовал, что нахожусь по ту сторону незримо очерченной им вокруг себя среди людей границы. Внутри неё были свои, с ними он был беспечен, с остальными – настороже. Я мог посмеяться шутке, сказанной в компании Никицким, но – не обмануться мыслью, будто стою не последним в ряду тех, для кого он её предназначал.

Наверняка разминулись бы мы с Никицким в жизни так же благополучно и беспечально, как это со многими однокурсниками у меня получилось, если бы однажды перед нами, как священные высоты, не встало Вершино-Рыбное.

Об этом селе мне было предвестие. Как-то, когда мы учились на втором курсе, у нас был субботник на стройке, которая велась во внутреннем дворе института. Мы передавали друг другу по цепочке кирпичи. Антон встал вслед за мной – преднамеренно на таком расстоянии, что я должен был их ему кидать. Он брал кирпич из воздуха, ухарски, делая дугу, переводил его по другую сторону от себя и опять пускал в воздух, так как от следующего в цепи тоже держался подальше. Упражнения эти давались ему легко, видно было, что в запасе у него имеются ещё и сила, и быстрота.

Я томился каждой минутой однообразного труда – однокурсник мой не переставал получать удовольствие от цирковых манёвров. Может быть, тогда я впервые и ощутил одно из различий, существовавших между Антоном и мною: он наслаждался творческим участием в жизни, а я – созерцанием её тщеты.

То ли Антон чуть-чуть отвлёкся, то ли моя рука неправильно пошла – только один из кирпичей ему удалось поймать уже у щиколотки. Антон глянул на меня снизу и улыбнулся – кажется, впервые именно мне. Тот нечаянно уцелевший кирпич – он, наверное, и пошёл закладным камнем под будущую нашу нечаянную деревянную вершино-рыбнинскую избу.

По окончании третьего курса мы попали вместе на практику в Красноярскую геолого-поисковую экспедицию. Я вылетел в Красноярск несколькими днями позже Никицкого. До Вершино-Рыбного, где располагалась база партии, от Красноярска – двести километров на юго-восток, но сначала мы с шофёром по имени Валера, встретившим меня в аэропорту, на автомобиле ГАЗ-66 поехали на север, к Енисейскому кряжу, на реку Сухой Пит. Туда, в один из трёх отрядов партии, надо было доставить палатки, спальные мешки, ящики с консервами и несколько звеньев для вездеходной гусеницы. Мой прилёт пришёлся кстати, для того чтобы Валере не проделывать многовёрстного пути одному.

Если тебя везёт говорливый опытный шофёр, то лучшего везения нельзя и вообразить. Три текучих стихии доставляют тебе тогда равное удовольствие: плавно расступающийся и исчезающий позади пейзаж, мерная незапоминающаяся речь и гладкий, почти бесследный ток твоих собственных мыслей. Изредка лишь взволнует тебя какое-нибудь чудо – вроде девушки на огороде или собаки с калеченой лапой – или заставит тебя обернуться в сторону шофёра какой-нибудь уловленный в его речи смысл, – и продолжит стелиться тебе навстречу неизведанная земля со своим в доску названием Сибирь.

Вечером полнотелый, со слегка наклонённым вниз кончиком носа Валера остановил машину возле одного из редких придорожных магазинов.

– Пойду бормотухи на ужин возьму. Будешь?

– Нет, я не пью.

– Да ладно, возьму. Стакан выпьешь – остальное без спросу пролетит.

Валера вернулся с двумя полулитровыми бутылками портвейна. Вечером, когда стемнело, он свёл машину с дороги и сделал остановку на целине. Мы запивали коричневым жгучим вином чёрный хлеб, сыр и консервированную сайру, и спутник мой повествовал о том, как сперва не хотели посылать его в поле, но ему позарез нужны были деньги и он стал хлопотать и добился-таки решения в свою пользу.

«Какие такие деньги?» – думал я при этом.

Чтобы не пропало добро, я выпил больше половины своей бутылки, а Валера с тою же целью допил за мной остальное. Потом он стал устраивать себе ночлег в кабине, а я отправился из неё в кузов, но не через землю, а поверху, через открытую переднюю стенку тента. Протискиваясь этим укороченным путём, я оцарапал живот о железную штангу, которой крепилось запасное колесо, и болью удлинил себе ночь. И всё-то завораживали мою бессонницу свободно вплывающие через распахнутую заднюю стенку кузова енисейские звёзды.

Чем свет – над травой шли холодные туманы – Валера разбудил меня ехать и предложил переместиться в кабину. Он был свеж – словно затем и покупал вино, – и, для того чтобы с ним подровняться, я решил ещё часа два подремать на ходу. Столько, однако, я не продержался. Мне не понравилось, что мои ноги вдруг начали вместе с грузом то и дело взлетать к потолку. Это машина свернула с трассы и пролезала теперь по ухабистой дороге. Несколько часов подряд шофёру приходилось усиленно высматривать, куда лучше направить колёса, чтобы не угодить в яму или не завязнуть в слякотном месте. Я мог наблюдать, как от этого, беспрестанно туда-сюда закручивая руль, удерживая его с силой на колдобинах, Валера постепенно устаёт. Всё менее резво перебирались по баранке его мощные руки, полное лицо осунулось и посерело, завитки чёлки отяжелели от пота, и затяжную пристальность приобрёл взгляд.

Посредине пути пришлось устать и мне тоже. ГАЗ-66 имеет два ведущих моста. Несмотря на это, машина наша несколько раз застревала в скользкой грязи. Мы тогда собирали камни, рубили ветки и накидывали всё это в колеи. Я толкал сзади, Валера включал мощь, и машина мало-помалу выбиралась на сухое. Случалось, однако, что нам никак не удавалось её раскачать. Я начинал уже думать над тем, как нам преодолеть пешком восемьдесят километров до базы, но выходил из кабины нимало не впечатлённый буксованием Валера, ещё немного, присев на корточки, думал над тем, как преодолеть восемьдесят сантиметров до края размазни, что-то под колесом улучшал – и в конце концов машина выползала на твёрдый грунт.

По приезде на базу, когда Валера ступил из кабины на землю, колено его дрогнуло.

Мы сидели в обществе нескольких человек у костра, и перед нами, переливаясь на солнце, ровно нёсся Сухой Пит. Ширина его была метров сто. Как раз готовилась переправа через него вездехода. С тем чтобы вездеход не снесло вниз на скалы, задумано было сопровождение его моторной лодкой, которая, идя выше по течению, придерживала бы его на тросу. Лодочник, лет сорока с лишним, краснолицый и длинноносый, был непоседой и не жалея слов расписывал, как будет делаться дело. Молодой худенький вездеходчик, наоборот, помалкивал. Наконец они сели в свои машины и, звучно надсаживая двигатели, поплыли. Я поглядел на одного, на другого – и вдруг их разные лица сделались почти одинаковыми. Сжатые губы, усильное устремление взоров навстречу друг другу… Казалось, оборвись сейчас трос, выключись моторы – вездеход всё равно удержится на смычке этих воль. Когда он достиг того берега, ещё в отдалении от грозящих мест, мне почудилось, что я понимаю, как была выиграна Советским Союзом Великая Отечественная война против германского фашизма.

Когда мужчины вернулись на лодке обратно, лодочник стал оживлённо рассказывать, как делалось дело, вездеходчик молча покуривал – и, сидящие у костра, они теперь ничуть не казались мне похожими друг на друга, а на солдат – казались и ещё как.

На следующий день мы с Валерой поехали назад. Когда машина вывернула из тайги на трассу, он выглядел осчастливленным, стал даже напевать. Разговаривал он теперь со мной по-свойски, и мне казалось, что совместное, не без трудностей, путешествие установило между нами душевную связь навсегда. Мне казалось естественным, что всегда с этих пор мы будем друг другу чуточку более рады, чем большинству других людей, что всегда будет у нас друг к другу интерес. Однако в дальнейшем ничего этого в Валере не обнаружилось. Он был ко мне доброжелателен и не ощущал во мне нужды. Случалось, он вопрошал меня прилюдно: «Сева, ты помнишь дорогу на Сухой Пит?», – и я свидетельствовал его заслуги – вот и всё. Ведя по дороге автомобиль, он смотрел и вперёд, сквозь лобовое стекло, и назад, через зеркало заднего вида, а продвигаясь жизненным путём – почему-то только вперёд.

В Вершино-Рыбное, где нам предстояло провести несколько дней до отъезда в сопки, мы попали под вечер. Погода была сырая. Большие и маленькие ямы, из которых по преимуществу состояли широкие улицы села, лоснились от заполнявшей их чёрной слякоти. Идя к месту постоя, я напугался, когда в одной из ям она вдруг встала горбом и исторгла изнутри себя полурык-полувизг, в котором я не сразу хрюканье распознал. Так я получил сведения о том, где проводят свободное время местные свиньи, и впредь стал заблаговременно высматривать в лужах их уши и пятачки.