Читаем Колычевская весна онлайн бесплатно

В декабре Наталья Ласькова решилась оставить дом и отправилась в дальний путь первый раз за всю свою жизнь. А жизнь у нее сложилась нескладно.

И винить в том некого: сама семнадцати лет, крадучись от матери с отцом, ушла к первому гулевану в слободке — Пашке Ласькову. Одурманил он ее речами ласковыми да хмельными поцелуями.

Правду молвить, лучшего краснодеревщика во всем городе не было. Зато ни одной получки без попойки, без дружков не проходило. Хотела Наталья от мужа на другой же год уйти, родители до того не допустили. Старого закона держались:

— Вышла без нашего благословения, терпи. К тому и мальчишка у вас. А по квартирешкам нечего таскаться, переходите в дом, всем места хватит.

Обрадовалась Наталья родительскому прощению. Может, Павел одумается. Сначала муж вроде бы и стеснялся стариков, а привыкнув, стал из дома потихоньку, что под руки попадало, тянуть. Работу совсем забросил, целые дни в «Голубом Дунае» околачивался.

Вскоре умерла мать Натальи, за ней отец в могилу ушел, а на следующее лето, под пьяную лавочку, утонул в сточной канаве Павел. Как жил нескладно, так и помер. После дождя в канаве-то и воды всего по щиколотку утенку было, а он умудрился.

В двадцать три года осталась Наталья вдовой-хозяйкой в родительском доме с пятилетним сыном на руках. Пустила на квартиру семейных, чтоб где и за мальчонкой приглядели, а сама пошла на производство.

Хотелось пожить тихо, спокойно, без нужды, как люди живут. Долго думала, какую себе специальность выбрать. Да с пятью классами образования не разбежишься. Решила учиться малярному делу: оплата сдельная, притом и на стороне всегда подработать можно.

Так и сделала, оформилась в стройконтору.

Старый мастер, учивший Наталью ремеслу, был доволен ей.

— В тебе, девка, скус отменный. Первое дело в нашей профессии: краску нутром чувствовать. Тогда в квартирах и в ненастье солнце заиграет. Людям жить станет веселее.

Его похвалы радовали, но влюбленности мастера в свое ремесло Наталья не понимала. Знала одно: лучше будет работать — больше заработает; и старалась перенять от учителя все нужное, полезное.

По своей натуре Наталья была честной, исполнительной, жизнь научила ее расчетливости. За два года она обзавелась кое-какой мебелью, справила себе и сыну хорошую одежку. Появились постоянные клиенты. Начала на черный день понемногу откладывать: одна, надеяться не на кого.

В войну работы по специальности убавилось, и Наталья еще поденно работала на элеваторе. Из последних сил тянулась, чтоб из дома ничего не продавать и сына выучить. «Глядишь, инженером станет. Образованному человеку везде почет, и платят больше».

Но Митька, стервец, сам собой после семилетки распорядился.

— Я, маманя, на завод устроился. На слесаря хочу учиться. — Встал перед ней, редкие волосики над верхней губой пощипывает. — Не всем инженерами быть.

Отодрать бы, как прежде, но почуяла: не справиться, и заплакала.

В работе и заботе не заметила Наталья, что сын выше нее на целую голову вымахал. Через год-другой возьмут его в армию, и останется она совсем одна. Может, зря она Савельеву отказала?..

Не только Савельев сватался к молодой черноокой вдове. Но она досыта натешилась своим коротким бабьим счастьем. О замужестве даже думать боялась. Сына, конечно, жалела, а пуще всего не хотелось терять вольную волюшку. Вдруг опять такой, как Пашка, попадется? Что и говорить, трудно без мужика одной да с домом! Зато сама себе хозяйка. В этом силу свою чувствовала, радость свою обрела. В людях Наталья не привыкла искать помощи и стала ждать: отслужит Димитрий свой срок в армии, гляди поумнеет, дальше пойдет учиться. Вот и подмога будет. Она уж для него и невесту на примете держала. Не девушка — писаная краля.

Но не так все вышло. Вернувшись с военной службы, Димитрий поступил на старое место, а через два месяца завербовался на комсомольскую стройку в тайгу прокладывать железную дорогу.

Тут уж Наталья по-настоящему рассердилась.

— Дом рушится! Венцы менять надо, а ты, словно волк, все в лес смотришь. Для кого стараюсь?

— Эх, маманя! Медаль за трудовую доблесть имеете, на стройке работаете, а простого понять не можете! — усмехнулся Димитрий и крепко тиснул мать за плечи. — Да мне самому охота, вот так, настоящую жизнь собственными руками пощупать!

Ручищи-клещи, а приятно силу сыновью чувствовать. Давно ли, кажется, под стол пешком ходил!

Димитрий выпустил материнские плечи:

— Дом отремонтируем. Деньги обеспечу. За этим дело не станет.

Трудно было Наталье расставаться со своими планами, пробовала еще урезонить сына:

— На заводе тебя уважают, заработок большой…

— Завод и посылает, — перебил ее Димитрий. — Не я один, многие едут.

Наталья насторожилась.

— И Катерина с тобой? — Она не одобряла его дружбы с Катериной Селедкиной, щуплой белобрысой девчонкой. «И впрямь, как селедка, тощая. Никакой приятности», — неприязненно думала про нее Наталья. Не нравилось ей и другое: Катерина тоже только семилетку закончила, семья у Селедкиных многодетная, живут туговато. Значит, невеста бесприданница.

Димитрий исподлобья посмотрел на мать. Глаза карие, смелые.

— А как же? Условие такое было, чтоб вместе.

— Условие было!.. — Наталья в сердцах сплюнула. — Вот так вас дураков и ловят всякие вертихвостки!

Димитрий и Катерина уехали.

И Наталья долго выдерживала характер, но, получив телеграмму, что родилась внучка, проревела всю ночь, а утром сходила в контору, выпросила без содержания отпуск. Потом побежала на вокзал, купила билет и весь день собиралась в дорогу.

В купе, кроме Натальи, оказалось еще трое пассажиров: плотный, средних лет мужчина и чета помоложе.

Наталья присмотрелась: кто знает, какие люди?

Мужчина сразу же завалился наверх и захрапел, а муж с женой, устроившись поудобнее, надумали перед сном подкрепиться. Из того, как они охотно наперебой ухаживали друг за другом, Наталья заключила, что это, должно быть, молодожены, и, узнав, что они едут дальше нее, немного успокоилась. Молодожены тоже вскоре уснули. Наталья погасила верхний свет и села у окна, за которым проносились белые мертвые поля и черные телеграфные столбы. «Дома-то сейчас тепло… чисто… А билет все-таки дорогой, двести рублей да харчи…» Наталья переплела на ночь черную тугую косу и уложила ее венком вокруг головы.

Вагон мерно покачивался, точно баюкал. Где-то под полом беспрестанно приговаривали колеса: «Спи… спи… спи…»

Прикрыв рукой рот, она зевнула. «И не ждут, поди. Надо бы телеграмму послать, как там-то добираться? Натальей назвали. Хоть бы быстрее ехали, что ли, а то четыре дня… Да и на машине еще сколько». Она поправила подушку, усталость брала свое, и легла.

«Не забыть квартирантам про штепсель в кухне написать. Как бы пожара не приключилось». Поворочавшись на жесткой узкой полке, Наталья закрыла глаза. Под полом одобрительно бормотали колеса: «Так… так… так…» Утром вдова проснулась от негромкого покашливания. На нее сверху поглядывал мужчина, примериваясь, как лучше спрыгнуть вниз. Она торопливо села и загнула край матраца.

— Слазьте, слазьте, я не сплю.

Мужчина опять деликатно кашлянул в кулак и, опершись на ладони, одним резким движением спустился на пол. Сев на край Натальиной полки, он стал надевать валенки. Плечи и грудь у него были массивные, руки большие, сильные, с коротко подстриженными чистыми ногтями.

«Видать, опрятный», — отметила про себя Наталья.

Мужчина кивнул на спящих и, стараясь не шуметь, приоткрыл дверь купе.

— Умыться, пока все спят. После не добьешься. — Голос у него был басовитый, с простудной хрипотцой.

Наталья тоже пошла привести себя в порядок, а когда возвратилась, мужчина уже стоял в коридоре у окна, набивая табаком трубку с обгрызанным мундштуком.

— Случайно этим не балуетесь? — шутливо остановил он Наталью, одновременно с пристальным вниманием вглядываясь в ее лицо, точно вспоминал что-то.

— Терпеть не могу! — отмахнулась она и смутилась: «Ишь уставился, будто знакомую встретил».

— А я вот, знаете, сорок лет курю. Семилетним пацаном начал. Бывало, убежим с ребятами на гумно и конским навозом дымим до одурения, — собеседник отвернулся и, выпустив струю дыма, разогнал его рукой.

Это понравилось Наталье: вежливый, и вдруг припомнилось, как после первой получки Димитрий принес ей темно-синего в белую крапинку сатину на кофту, а себе пачку папирос «Пушка». После того он курил дома, не таясь. Встанет у открытой фортки, потому что мать не выносила табачного духу, и дымит.

Она была строгой матерью и никогда не потакала сыну, но тогда поняла: не перебороть ей сына, и смирилась — пусть уж лучше на глазах, чем где-то…

Наталья не имела привычки лезть к людям со своими переживаниями. Кому интересно чужое горе. А здесь захотелось поделиться о сыне. Поговорили и разъехались, а на сердце и полегчает.

— Сын у меня тоже рано курить начал. Вот к нему в Колычевку еду.

— В Колычевку!? — скуластое с широким прямым носом лицо мужчины помолодело от удовлетворенной улыбки. — Уж не родственницей ли Димитрию Ласькову доводитесь?

— Мать я ему, — улыбнулась и Наталья. Но улыбка вышла растерянная, испуганная: «Не осрамил ли сын себя там, на работе своей!?».

— Так я и думал! Уж очень вы, Наталья Ивановна, с Митрием обличием схожи. Мы с ним по соседству живем.

Смуглые, гладкие щеки вдовы зарумянились от чувства собственного достоинства: видно, частенько сын ее вспоминает, раз соседу имя известно. Сложив лодочкой ладонь, она степенно протянула ему руку.

— Стало быть, знакомые.

— Василий Васильевич Быков, — он бережно, с почтением пожал ей руку, и от этого Наталье стало приятно на душе: значит, и Митьку уважают там, в Колычевке. Да и обрадовалась она нежданному попутчику. Не одной хоть пятьдесят километров на машине трястись. Все-таки деньги при себе и в чемодане отрез бостона…

В тот же день Наталья познакомилась и с молодоженами, приветливыми, словоохотливыми людьми. В купе установились простые, непринужденные отношения, играли в карты, домино, до которого Быков оказался большим охотником. Наталья не любила таких развлечений, но играла, не хотела портить веселую компанию. А больше она и Василий стояли в коридоре у окна, и Наталья осторожно выспрашивала Быкова о сыне.

Мимо них проносились, обгоняя пассажирский состав, товарные поезда, груженные углем, машинами, штабелями ровных брусьев, балок, оконных и дверных переплетов.

— Технику и сборные дома на новостройки везут. В диких местах города, как в сказке, вырастают. Я вот тоже насчет строительства ездил. К весне всех капитальной жилплощадью обеспечим. Пока что семейным дома поставили, — провожая глазами один из товарных составов, сказал Василий и предложил: — А не наведаться ли нам, Наталья Ивановна, в ресторан? Надоела сухомятка. Какое у вас мнение на этот счет?

— Можно и сходить, — согласилась Наталья. Она прошла в купе, убрала под подушку пуховый платок, поправила постель и попросила молодых:

— Вы уж тут, пожалуйста, за моим барахлишком приглядите!..

— Последим, последим. Не беспокойтесь. На первое борщ возьмите. Объедение просто…

Быков и Наталья уселись за маленький стол, накрытый хрустящей белой скатертью, и заказали украинский борщ, жареную телятину и чай. Любила Наталья хорошо покушать и никогда не скупилась для себя и сына.

— Деньги — дело наживное, а здоровья не купишь, — частенько говаривала она. — Здоровье дороже всего.

Быков весело подмигнул хорошенькой официантке:

— Ну и красненького бутылочку. Ради знакомства не грех.

Наталья без чванливости выпила рюмку, от второй отказалась, кабы не подумал чего лишнего, и, вытерев платочком румяный рот, осторожно спросила:

— И этим тоже с пацанов балуетесь?

Василий громко хохотнул, обнажая желтые прокуренные зубы, затряс большой головой.

— Что нет, то нет! А с морозца или перед обедом люблю хватить стопочку. Да у нас в Колычевке без спиртного закоченеешь. Пичуги на лету мерзнут.

— Мерзнут… А чего ж туда народ, как в святые места, тянется? Деньги, небось, те же платют?

— Деньги, оно конечно. Только не в том тут дело, — Быков отставил пустую стопку. Лицо его посерьезнело и будто постарело. — Вот хотя бы взять нашу стройку. Еще до войны в тех местах обнаружили железную руду, так сказать, в государственном масштабе. Руда — это машины, машины — это хлеб, а чем больше хлеба, тем богаче жить будем. И без железной дороги тут не обойтись. Потому транспорт главный, так сказать, нерв…

— Ты мне лекции не читай, — сердито перебила его Наталья, неожиданно перейдя на «ты». — Сама грамотная. Не об том я.

— А об чем же? — спросил Василий и с любопытством посмотрел на Наталью.

Но она не могла подобрать нужных слов, чтобы выразить свою мысль, ответить на вопрос Василия Васильевича. Непонятно ей было: какая сила, кроме денег, поднимала людей с обжитых насиженных гнезд и уводила в глухомань? Ну пускай бы ехали туда те, у кого ни кола ни двора. Им все равно, где жить. А то вот как Митрий…

К столику подошла официантка.

— Вино на мой пай плюсуйте, — предупредил ее Быков.

Наталья упрямо нахмурилась.

— Нет уж пополам делите. Я тоже пила, — и, вытащив из кармана зеленой шерстяной кофты двадцать пять рублей, положила их на скатерть.

Василий, обтерев усы бумажной салфеткой, тихонько крякнул.

— Митрий-то, оказывается, и норовом весь в тебя, — сказал, перейдя на «ты» Быков.

К Колычевке подъезжали ночью. Дорога сначала шла вдоль нового железнодорожного полотна, потом запетляла в распадках по берегу какой-то извилистой речушки. Вдоль обочин зубчатой стеной тянулась тайга. Она временами скрипела от стужи и гулко охала, стряхивая с седых пихт комья снега. Снег тонкими искрящимися иглами повисал в недвижном морозном воздухе и медленно оседал в голубом свете месяца, закутанного в огромный радужный круг. Внезапно метрах в пяти — десяти сзади машины след в след мелькнули крупные серые тени. Они спустились на лед и широким наметом пересекли речку.

— Никак волки! — Наталья даже привстала. — Самое, что ни есть, чертово логово!

— Ну, теперь, считай, здесь цивилизация. Дороги грунтовые, через каждые десять километров посты. При надобности и отдохнуть и закусить можно, — со спокойствием рассказывал Быков. — А была действительно глушь. Попадешь — не выпустит. Еще в войну пришли сюда изыскатели трассу нашу прокладывать. Трое их было: инженер Журбин, с ним техники Колычев и Степанов. Дорогу топором прорубали. Ружьишко одно на всех, провиант кое-какой. Вышли в октябре, рассчитывали до зимы к жилым местам выйти, да не рассчитали… Все трое от голода и холода погибли.

— А знали они, что в гиблые места идут?

— Конечно, знали! Только дорога эта нашим завтрашним днем была. Вот и пошли…

Наталья зябко поежилась и плотнее закуталась в тулуп.