Читаем Колония (СИ) онлайн бесплатно

Колония была маленькая: всего полторы тысячи. Точнее, тысяча четыреста девяносто семь плюс-минус восемь — в пределах квантово-механической неопределенности. Каждый мог оказаться в плюсе или минусе. Закон природы, ничего не поделаешь, сами их устанавливали.

Связь с Землей была нечеткой всё из-за того же принципа неопределенности, к тому же на родной планете их сообщений большей частью не понимали. Многих это беспокоило, но относились к проблеме, тем не менее, философски: признавали ее существование, любили о ней рассуждать, но никто не прилагал усилий, чтобы сделать проблему фактом физическим, а не духовно-осознаваемым.

— Поддержка интуиции, — любил повторять Эрвин, когда его мнением кто-нибудь интересовался, — это самое прекрасное, что мы можем сделать и что позволяют физические законы.

На Земле проходили дни, годы, века, эоны, а в колонии река времени застыла и превратилась в стоячее болото, по которому можно было пройти пешком в любой момент, о котором не имело смысла говорить, прошлое это или будущее, поскольку для определения понятий нужно было единое понимание настоящего, а с этим-то и были трудности: настоящее у каждого было свое, и чтобы, к примеру, обменяться мнениями, приходилось синхронизировать свое настоящее с настоящим собеседника, «поймать момент», как говорил ехидный Левкипп, умевший как мало кто еще не только выбрать и остановить взаимное настоящее, но и удерживать его, пока обсуждаемая проблема не окажется разобранной, собранной, вычищенной и отпущенной на свободу.

Сейчас — если понимать, что «сейчас» Левкиппа и Эрвина различались на два тысячелетия, — Эрвин внимательно слушал собеседника, устроившись на вершине небольшого энергетического холма: положение неустойчивое, но Эрвину нравилось раскачиваться, удерживая центр массы от падения, и тихо, чтобы Левкипп не решил, будто его прервали на полуслове, вскрикивать от удовольствия. Он понимал, что всё равно соскользнет в яму, но это его не волновало: время субъективно, и пока разговор с Левкиппом не придет к логическому завершению, опасаться бессмысленно и бесперспективно.

— Это произойдет завтра, — говорил Левкипп, — и колония окажется под угрозой. Мы-то ладно, но ты представляешь, что произойдет с физической Вселенной?!

— Может произойти, — поправил Эрвин, стараясь не делать резких движений.

— Мера существования близка к единице! — воскликнул Левкипп.

— В байесианском приближении, — поправил Эрвин. Он развлекался, а Левкипп воспринимал разговор серьезно.

— Да, и что? — продолжал кипятиться Левкипп. — Это далеко за гранью допустимого риска!

— Так, — согласился Эрвин, скатившись по пологому склону энергетического холма к самому основанию. Удовольствие вспыхнуло, устремилось к максимуму и истаяло, будто весенний снег, как однажды и произошло, когда они с Хильдой отправились на прогулку к Дорфербаху — всего-то полтора километра от Альпбаха, но в деревне была весна, а на опушке леса еще лежал снег, таявший на глазах, и Эрвину казалось, что это его взгляд, который он бросал на Хильду, излучал столько тепла.

Солнце коснулось горной вершины и будто застыло. Эрвин приложил к глазам ладонь и смотрел на яркий, но уже не ослеплявший диск, ожидая, когда солнце начнет погружаться в темное тело горы и терять идеальную форму, отдавая ее на съедение камням, по которым они с Хильдой ходили на прошлой неделе. Вершина была пологой, и они легко забрались по извилистой тропе, проложенной то ли альпинистами, то ли горными козами, ни одну из которых Эрвин ни разу не видел, но верил жителям Альпбаха, утверждавшим, что козы здесь водятся в великом множестве, сопоставимом, как прокомментировал Эрвин, с множеством виртуальных частиц физического вакуума.

Сегодня он на вершину, так легко покорившуюся недавно, подняться не смог. Еще на альпийском лугу за деревней предложил Хильде посидеть на большом валуне, откуда открывался вид на долину, церковь и деревню, и Эрвину казалось, что он видит прошлое и будущее. Прошлое — там, у леса Дорфербах, где он прятался с Аннемари от мифических волков лет сорок назад, а будущее застыло в черноте горы, куда опускалось и всё не могло опуститься оранжевое солнце. Прошлое прошло, будущее ждало, настоящее застыло. «Остановись, мгновенье…»

— Остановись, мгновенье… — продекламировал он, взяв спутницу под руку и сдержав кашель. Приступ мог начаться в любую минуту, а он не хотел показаться Хильде старым и немощным, каким был на самом деле, не желая признаться в этом даже самому себе.

— Эрвин, — проговорила Хильда, прижавшись к нему и чувствуя в нем поддержку — как обычно, как все последние месяцы, все их упоительные встречи, когда она ощущала себя молодой, красивой, покорительницей сердца самого умного мужчины среди всех, ей знакомых. — Эрвин, как хорошо, правда? Солнце остановилось, видишь? Гора срезала его кончик и побоялась проглотить остальное.

— Тебе тоже так показалось? — пробормотал Эрвин.

Он не смотрел на Хильду, но знал, что она кивнула и тоже поднесла руку к глазам, защищая зрение от ярких, но уже не слепивших лучей.

— Если ты согласен, — продолжил развивать успех настойчивый Левкипп, — следует собрать в квантовой яме — да хотя бы и здесь, — всю колонию, обсудить ситуацию и наши действия.

— Не думаю, — задумчиво произнес Эрвин, — что мне хотелось бы обсуждать что бы то ни было с Альбертом и Исааком. Спасибо, наобсуждались.

— Ваши проблемы, — отмахнулся Левкипп. — А речь идет…

— О страшной опасности для мироздания, будь оно неладно, — насмешливо подхватил Эрвин и, перейдя на серьезный тон, уперся в стенки ямы. — Хорошо. Повтори вводную информацию, чтобы я мог сформулировать граничные условия.

— Завтра… — начал Левкипп.

— Завтра? — немедленно удивился Эрвин.

— По земному среднемировому времени, конечно, — поправился Левкипп; с Эрвином невозможно говорить, пренебрегая точностью. — Завтра в колонию перейдет новая категориальная личность. Сейчас этот человек доживает последние часы на больничной койке в Морогоро.

— Танзания, Восточная Африка, — уточнил Эрвин и добавил: — Это обстоятельство переводит информацию в разряд как минимум не очень достоверной.

— Недостоверной в смысле того, что в больнице Морогоро можно и выжить, или в том смысле, что не может будущий член колонии проживать в Танзании, никому не известный?

— Вариант два, — чуть помедлив, сказал Эрвин. — Если, конечно, этот человек не оказался там по делам, приехав из…

Он замолчал, поскольку знал теперь уже всё, что знал Левкипп, и всё, что знал каждый колонист: информация распространяется быстро, вообще говоря, мгновенно, но какое-то субъективное время (у каждого свое, но среднее значение легко высчитывается) уходит на расшифровку.

— Так, — сказал он. — Сорок три года, рак легких, неоперабелен… Всё так, Левкипп, всё так. И прибудет он к нам, верно. Почему в нашу колонию? Этот человек всю жизнь работал на плантациях, охотился, воевал, необразован, никогда не покидал Танзанию, понятия не имеет о том, что такое физика и наука вообще. Он…

— Его зовут Мбоне Чембара, — сказал Левкипп.

— Он абсолютный профан! Чембара по всем критериям окажется не у нас — что ему у нас делать? — а в квантовом супе…

— Пожалуйста, Эрвин, не кипятись и сосредоточься. Критерий свободы…

Эрвину понадобилось немало энергии, чтобы опять взобраться на вершину горы и застыть в очень неустойчивом, но зато удобном для обзора положении. Левкипп не стал помогать: Эрвин не принимал чью-либо помощь, предпочитая полную самостоятельность выбора.

Как и Мбоне Чембара, африканец, умиравший в возрасте сорока трех лет, неженатый, бездетный… Свободный.

— Гений. Поразительно. Ты прав.

— Гений, — подтвердил Левкипп. — Если бы он родился в Штатах или в Европе, то стал бы физиком мирового уровня. Даже в Танзании у него был шанс, если бы он родился в Дар-эс-Саламе и учился, а не провел детство в кочующем племени, в трехстах километрах от ближайшей школы. Он с детства был самостоятелен в суждениях, и потому его не терпели соплеменники.

— Сколько же его били… — пробормотал Эрвин, пропуская через фильтр сознания информацию, уже ставшую содержимым физического вакуума. — Сколько его били… За то, что не считался с законами племени… Обо всем имел свое мнение и никому не подчинялся. А когда его призвали в армию…

— Год военной тюрьмы за неподчинение приказам, — подтвердил Левкипп. — Побег. Был пойман, получил еще год и опять бежал.

— Как ему это удалось? — поразился Эрвин и, подчинив поток информации, сам ответил: — Гениально придумал, да.

— Бедняга, — добавил он. — Ужасная жизнь для человека такой внутренней свободы и такой способности противостоять любому внешнему воздействию. Удивительно, что он дожил до сорока лет. Могли убить в армии, в тюрьме, да просто в уличной стычке.

— Тогда, — мрачно заметил Левкипп, — он прибыл бы в колонию гораздо раньше, и мироздание, возможно, уже перестало бы существовать. Мы ничего не могли бы сделать, если бы смерть его оказалась быстрой. Сейчас есть надежда…

— Воспрепятствовать? Теоретически, да. Но он — гений! В колонии Чембара станет одним из самых…

— При его свободолюбии? — перебил Левкипп. — При его жажде разрушения устоев?

— Ты прав, — согласился Эрвин, просочившись сквозь не очень высокий энергетический барьер в соседний холм с плоской вершиной, где даже в фазе неустойчивого равновесия можно было немного расслабиться и подумать.

— Созовем конвент!

— Думаешь, придется голосовать? — с беспокойством спросил Левкипп.

Простая, казалось бы, процедура, но очень сложная, когда приходится синхронизовать тысячу четыреста девяносто семь личностей плюс-минус восемь.

— Конечно. Нужно решить: допустить ли в колонию личность Чембары.

— Синхронизуем в здешнем настоящем или…

— В здешнем, — твердо сказал Эрвин. — Это проще всего.

— Зови, — согласился Левкипп. — У тебя поле взаимодействия более пологое.

— Знаешь, родная, — сказал Эрвин, — когда мы гуляем, мне кажется, что время замедляется или вовсе останавливается. Как сейчас. В деревне уже ночь или новое утро, а может, даже прошла неделя. Или год… Когда мы вернемся…

— Как Рип Ван Винкль? — нашла сравнение Хильда и практично добавила: — Аннамари тебя не узнает, и мы сможем…

Она не закончила фразу, а Эрвин сделал вид, будто не расслышал. Хильда не впервые намекала на возможность «соединить жизни узами законного брака», но Эрвину было достаточно спокойных прогулок, разговоров, непритязательной любви, последней, как он был уверен, помня о своих годах. Поздно менять жизнь. Когда-то он любил эпатировать окружающих, поступая вопреки всем — в том числе природе, которая до него была одной, а его мысли, его идеи всё изменили, объяснив необъясненное и породив новое знание.

Поняв, что Эрвин, как много раз прежде, не захотел продолжить фразу, Хильда отвела взгляд от солнца, и оказалось, что оно успело погрузиться в гору почти целиком. Время не стояло, всё это — мечты и несбывшиеся желания. С вершины подуло холодным ветерком, и Хильда еще теснее прижалась к Эрвину, смотревшему на уходившее солнце из-под козырька ладони.

— Когда-то, — тихо произнес Эрвин, будто отвечая наконец на ее незаконченную фразу, — я один выходил против всех и убеждал в своей правоте. Сейчас я не уверен, что это следовало делать.

Поняв скрытый смысл фразы, Хильда всё же ответила на ее очевидную суть. Но и в ее фразе содержался скрытый смысл.

Они появились сразу, в биггсовском поле места хватило для всех — распределенного места, где могла бы расположиться иная молодая вселенная, не прошедшая еще стадии инфляции. Говорили все одновременно, поскольку синхронизацию Эрвин провел по всем правилам, и каждый говоривший воспринимал сказанное другими иногда даже раньше, чем фраза была произнесена. На это обстоятельство приходилось делать поправку, никого квантовые эффекты не смущали, разговор был слишком серьезным, чтобы обращать внимание на мелочи.

— Информация известна всем? — традиционно задал вопрос Эрвин, на что получил традиционный утвердительный ответ.

— Вопрос в том, — сказал Левкипп, — допускать ли Чембару в колонию. Проблема: появление здесь личности с абсолютной свободой воли может привести к непредсказуемым в принципе изменениям законов природы, к процессу разрыва Вселенной и, возможно, к гибели Земли. Малейшая вероятность такого сценария недопустима. Земля — это…

— Колыбель человечества… — вставил Константин.

— Да, — согласился Левкипп. — И сама мысль, что из-за какого-то…

— Не какого-то! — несколько возмущенных голосов прервали Левкиппа.

— Эта личность, Чембара, обладает самой свободной…

— Абсолютно свободной от любого влияния…

— Практически свободной, но и этого достаточно…

— …организацией мышления…

— Для него не существует стереотипов, авторитетов, заранее принятых постулатов…

— Он мыслит настолько широко…

— Практически беспредельно…

— Насколько, в принципе, способен мыслить человеческий мозг…

— И при этом, — вставил Эрвин, — полное отсутствие базового образования. Чембара даже о законах Ньютона не слышал!

— Откуда он мог о них слышать, если, едва научившись ходить, стал охотиться с отцом?

— Вот неуч так неуч!

— Но свобода мышления — именно от отцовских генов!

— Вряд ли мы на этот вопрос ответим, не изучив генетическую карту…

— Невозможно, поскольку никто на Земле не удосужился…

— Кому было нужно исследовать ДНК этого человека?

— Однако, — вернул Левкипп дискуссию в главное русло, — все согласны с основным положением: Чембара — неосознанный гений, таких за всю историю человечества было трое, и каждый своим появлением в колонии привел к изменениям в физических законах Вселенной, изменениям в эволюционном статусе…

— Хватит о нас, — встрял Исаак, один из трех упомянутых Левкиппом «возмутителей спокойствия». — Каждый из нас еще на Земле был…

Окончание фразы утонуло в гуле голосов поддержки.

— Оказавшись в колонии, — произнес Левкипп, — Чембара — уж это все понимают, верно? — получит доступ ко всем знаниям и при полной синхронизации окажется самым осведомленным, самым умным и — что важнее всего! — самым свободным в мышлении нашим собратом. Никаких сдерживающих центров в сознании…

— Из чего не следует, — вставил молчавший до сих пор Альберт, — что он использует свою внутреннюю свободу для разрушения такой прекрасной постройки, как нынешняя Вселенная.

— Но нет никаких гарантий, что Чембара этого не сделает, — парировала Мария, сама в свое время порушившая немало природных закономерностей. — Мы хотим рискнуть?

— Нет! — синхронно воскликнули тысяча четыреста девяносто шесть голосов.

И лишь один спустя рассинхронизированную микросекунду личного времени добавил в наступившей внезапно тишине: