Читаем Коллекционер дождя онлайн бесплатно

«Признав иных, я вслед за тем в одном.

Узнал того, кто от великой доли

Отрекся в малодушии своем…»

Данте Алигьери, Божественная комедия.

(пер.М.Лозинского)

Следователь Семён Ферапонтов был немолод, грузноват, рано облысел, рано овдовел, и до отставки ему оставалось всего ничего, меньше месяца. Когда-то давно, ещё в первую чеченскую, досталась ему лихая пуля в спину – в военно-полевом госпитале Моздока ему на скорую руку присобачили в позвоночник вставку из титана, чтобы он начал ходить, и отправили долечиваться в тыл. Там он и остался на скромной должности старшего оперуполномоченного, а затем и следователя прокуратуры. От короткой его войны осталась ему на память нашивка за ранение, инвалидность, и тросточка, которой он старался не пользоваться: и даже в своём кабинете держал её подальше от чужих недобрых глаз.

Сегодня ему принесли на подпись дело, которое по всем признакам следовало закрывать, поскольку ровно ничего интересного там не было, и быть не могло – умер от обычного инфаркта корректор иностранного отдела областной научной библиотеки Данила Ахимов. Ему было за шестьдесят, инфаркт этот был у него не первый, никаких сопутствующих печальному происшествию обстоятельств не было, токсикологическая экспертиза ничего не обнаружила: собственно, оставалось поставить подпись, дату, и отправлять дело в архив. Смущало одно маленькое обстоятельство – смерть случилась не на улице, не в помещении библиотеки, не дома в кругу семьи, а в салоне массажа, который находился неподалеку, и куда время от времени любила заглянуть местная публика. Но опять же, салон этот был самый обычный, с хорошей репутацией, а Марианна Меликова, стильная, ухоженная хозяйка салона, была хорошо знакома многим элитариям большого областного города. Именно она без промедления вызвала скорую помощь, когда почувствовала неладное – но скорая фатально опоздала, к сожалению.

В общем, обсуждать здесь было решительно нечего, мужчины умирают не только на войне, но и где угодно – и даже у себя дома их удаётся обнаружить только спустя долгие годы. Он помнил, как молодым оперативником вскрывал с понятыми квартиры, в которых лежали на кровати, или сидели за столом мумии, в которых почти невозможно было опознать людей за давностью лет. Но было что-то, что не давало покоя опытному следователю Ферапонтову, и он держал тоненькую серую папку в руке, словно взвешивая, не решаясь положить её на полку: будто пытаясь понять то, что не было понятно никому, кроме него. Как будто это его окликнули по имени, откуда-то издалека, где утренний туман стелется зыбкой белой пеленой вдоль тяжёлых откосов дальнего берега.

Поезд из Хельсинки до Рованиеми вышел точно по расписанию, но почти сразу же остановился на Pasila, и стоял долго, невыносимо долго, почти сорок минут. Данила Ахимов глядел в заледеневшее окно на припорошенный снегом гранит высокого обрыва вдоль дороги, и поэтому не заметил, как рядом с ним устроилась эта женщина. Она что-то спросила, ему показалось, что по-фински, и он, занятый своими мыслями, ответил коротко, как обычно отвечал в таких случаях:

– Mina en puhu suomea.

– Svenska? Engelska? – cпросила женщина, чуть улыбаясь. Она была молода, не более тридцати пяти, светловолосая, крепкого сложения, обычной внешности. Наверное, при желании её можно было бы назвать красивой, но у Ахимова были свои каноны красоты.

– Engelska, – привычно ответил Данила.

Женщина пересела на скамью напротив него, вглядываясь в него, и, похоже настраиваясь на длинный разговор.

– You’re Russian? – спросила она всё с той же мягкой мимолётной улыбкой.

– Yes, I'm, from Siberia, – сказал Ахимов, и тоже попытался улыбнуться.

Поезд тронулся, наконец, и, быстро разгоняясь, мягко постукивая на стыках, начал своё движение на заметённый снегом финский Север, где в окнах ещё мерцали отсветы огней рождественских ёлок. Встреча с адвокатом в Хельсинки оказалась очень тяжелой для Ахимова, и адвокат, маленькая суховатая женщина, прямо сказала ему, что решение по второй апелляции, скорее всего, тоже будет отрицательным. Что ждать его долго, и что даже в случае положительного решения это будет означать только пересмотр дела, не более того. И не очевидно, что пересмотр будет в его пользу. В любом случае, депортация может произойти сразу после отрицательного решения Верховного суда в Хельсинки, в любой день, и неизвестно, будет ли куда ему возвращаться. В общем, всё было плохо, и даже ещё хуже – и он совершенно не понимал, что ему делать в этой ситуации.

Он посмотрел на скандинавскую женщину, и она улыбнулась ему открыто и приветливо. За окном поезда мелькали снег, сугробы, какие-то дома, ели, а потом пошёл сплошной лес, слева и справа. Совсем как в Сибири, – подумал он отрешённо. Он понимал, что возвращаться ему нельзя – поскольку штатные тролли из местной жёлтой газетенки вывалили на него тонну помоев сразу после отъезда в эмиграцию. И что нет у него никаких шансов отмыться до конца дней своих, никаких шансов найти работу, если он вдруг решит вернуться, поджав хвост. И просто никаких шансов даже на самую обычную жизнь скромного пенсионера.

– I guess, it’s very cold in Siberia, – сказала женщина.

– Yes, sometimes we have got fifty degrees minus in the winter, – сказал Ахимов.

Они постепенно разговорились. Женщина жила в городишке неподалеку от Пиетарсаари, куда он направлялся. «Вот и решение, – с горечью усмехнулся про себя Данила. – Всего лишь сойти на одну остановку раньше.

Будь он моложе…

Будь он моложе, можно было бы, не задумываясь, сойти с поезда на станции Vaasa, а там на паром до Готланда. Там друзья, там он мог бы жить сколь угодно долго без документов. По крайней мере, можно было бы перекантоваться до весны. А весной, с приходом тепла, можно было бы уехать во Францию, в Париж – там христианские миссии, с голоду не пропадёшь. А ночевал бы под мостом, как и все нормальные люди.

Но ему давно за шестьдесят, и безвозвратно ушло то время, когда он мог знакомиться с молодыми женщинами, и спать под мостом. Поэтому пусть всё идёт, как идёт, жизнь всё равно выведет туда, куда предназначено судьбой. Татьяна звонила перед самым Новым годом, сказала, что болеет… бог с ней. Не вспоминала тридцать лет, могла бы не вспоминать и дальше.

Он добрался до своей станции к четырём часам утра, маршрутки ещё не ходили, а транспортная служба иммиграционного бюро бодро послала его нафиг. Типа, доберёшься сам, ничего с тобой не случится.

В тот день наладчики ушли рано, и они остались на АСУ зенитно-ракетной бригады втроем – он, дежурный смены, сержант Данила Ахимов, механик дизель-электростанции, деревенщина Стёпа Ковалёв, и молоденький востроглазый парнишка, связист ефрейтор Колмогоров. Это была их ночная смена, объект только вводился в эксплуатацию, и задач особых у них не было – просто присматривать за стоявшими в ряд огромными, тёмно-зелёными, мрачными кабинами управления АСУ. Чтобы чего не загорелось вдруг, да чтобы посторонние не шастали. Но так случилось, что это был его, Данилы, день рождения, и по этому случаю он заглянул в гарнизонный магазинчик, и купил на вечер бутылку вина, и что-то поесть.

Для дежурных был предназначен небольшой деревянный вагончик, с электрообогревателем и скамейками по сторонам, на которых можно было спать. Посредине был стол, они его накрыли, потом выпили понемногу. Потом ещё понемногу, и бутылка вина закончилась. Они переглянулись, потому как что такое бутылка вина для троих молодых и крепких парней?

– Я знаю, где у наладчиков хранится спирт, – сказал связист Колмогоров.

– У них всё под замком, – сказал Данила.

– Замок не обязательно открывать, – сказал Колмогоров. – Можно аккуратно снять петли, потом поставить обратно, никто и не заметит.

И вот уже через полчаса у них на столе стояла бутылка чистого медицинского спирта. Понемногу, потихоньку, им стало совсем хорошо, тепло и уютно. Не таким неприглядным казался старый обшарпанный вагончик, не такой промозглой казалась тихоокеанская малоснежная зима, где шальные ветры задували из бухты Тихангоу в их забытые богом Унаши, не таким бесконечно далёким казался дембель.

Часов в пять утра его разбудил Колмогоров, который оставался самым трезвым среди них. «Нужно прибраться в вагончике, скоро придёт дневная смена», – сказал он. А потом добавил совсем неожиданно:

– Ковалёв выбил дверь в ДЭС.

– А где он сейчас? – спросил спросонья Данила, не вполне понимая, что случилось.

– Лежал здесь, потом ушёл к себе, – ответил Колмогоров.

Выяснилась поразительная вещь – Стёпа Ковалев ушёл, как обычно, спать к себе в кабину. Там он включил спьяна на полную мощность обогреватель, и от жары начал выделяться углекислый газ от висевшего у двери огнетушителя. Стёпа что-то почувствовал, и одним мощным ударом выбил входную дверь. Дверь, которая была спроектирована под ядерный удар, и которая не устояла перед силой обычного деревенского парня. Спасшего не только свою жизнь, но и жизнь молодого и безответственного дурака, сержанта Данилы Ахимова.

К полудню на подъёме пошёл густой, тяжёлый, серый снег, который скрыл склоны, и окрестности, а видимость упала метров до трёхсот, не более. Снега вообще было много в горах в тот год – и, чтобы пробиться на перевал, они встали в шесть утра, и пошли вверх по каньону. И почти сразу начался глубокий, по самую грудь, снег. Они торили тропу по очереди, потом вышли на скалистый край каньона, и тогда идти стало немного легче. Часам к двенадцати они добрались уже тысяч до четырёх примерно, и встали на передышку у небольшой скалы, сняв рюкзаки.

Серая пелена скрывала всё впереди, и время от времени был слышен тяжёлый грохот, словно шли курьерские поезда – это где-то впереди сходили по склонам лавины. Одна небольшая лавина даже промчалась по спине Данилы, от которой он спрятался за небольшим скальным выступом. Лавина была сухая, и промчалась всего за несколько секунд.

Юдин и Шульц, оставив рюкзаки, ушли вверх, за пелену снега, на разведку, и не возвращались долго, невероятно долго. Он помнит, как достал папиросу из плотно упакованной, и закрытой в целлофан коробки, как закурил, вглядываясь в косую пелену снега, за которой не было видно абсолютно ничего. Девушки стояли рядом, и время от времени поглядывали на него, но он не знал, как их успокоить. Но потом где-то далеко впереди показались два неясных силуэта, потом они подошли ближе, и Юдин сказал отрывисто:

– Прохода нет, всё закрыто лавинами.

И добавил, коротко:

– Похоже, это вообще не наш каньон.

Что же, в горах иногда приходится возвращаться. К поляне далеко внизу, с которой они начали подъём, к ручью, к пожухлой траве, чтобы назавтра искать новую дорогу. Идти обратно они могли по своей, с таким трудом пробитой тропе, кое-где засыпанной лавинами, и спуск не занял много времени. Часам к пяти вечера они уже ставили палатку на месте своей вчерашней стоянки, и набирали в котелки воду из горного ручья для ужина.

Усталость, усталость…

На команду из пятерых человек у них для экономии веса было всего два спальника: один на двоих, и один на троих человек. Так легче, так правильнее в тяжёлом походе. Ахимов спал в спальнике на троих, с двумя девушками. Они обнимали и согревали его, и он, уставший, засыпал обычно за одну минуту. И никаких лишних мыслей у него в голове не возникало, но в тот вечер, когда они устроились в спальник на ночёвку в палатке на поляне, что-то пошло не так. Вера была очень близко к нему, лицом к лицу, и он чувствовал и её, и её руку на своей груди, а потом, неожиданно, её рука скользнула ему под рубашку, и ниже, ещё ниже. И затем ему пришлось с трудом сдерживать своё дыхание, после того как она нашла то, что искала.

Вера погибла в лавине на Памире на следующий год. Это была тяжелая лавина мокрого снега, и смерть её была почти мгновенной.

Их познакомили родители, когда им было по два года – кто-то пришёл к кому-то в гости, и принёс своего первенца. И к этому лету, когда им исполнилось по 22 года, они знали друг друга вот уже двадцать лет. Вместе ходили в школу, и вместе возвращались после школы, вместе ходили кататься на лыжах по крутым, иногда смертельно опасным снежным склонам, вместе играли в школьной баскетбольной команде.

Но этим летом они, одноклассники, только что вернувшиеся из армии, отрывались по полной программе вольной сельской жизни. Сегодня они поехали на мотоцикле Николы в местный клуб, что находился в бывшей церкви, стоявшей на пригорке посреди старинного сибирского села Тины. Село это было основано ещё в XVII веке, первыми жителями поселения были ссыльные и беглые, да разного рода служивый люд. Тянулось село вдоль Московского тракта, на одном краю села дорога обрывалась крутым спуском к небольшой речушке, что пробираясь среди ив, коряг и цветущего багульника, неся свои тёмные воды в неведомые таёжные края. На другом конце села была большая больница, с одноэтажными бараками тёмного дерева, дореволюционной постройки. Там же, невдалеке, на самом краю села стоял памятник из дерева, покрашенный белым: на этом месте колчаковцы когда-то расстреляли с десяток местных жителей. Были они партизанами или нет – за давностью лет никто ничего не мог сказать определённо. Вечером в клубе должны были быть танцы, а пока местные парни лениво перебрасывались в волейбол, на площадке, которая была рядом с клубом.

Туда же, к волейбольной площадке, вслед за ними, подъехал на своём тёмно-синем «ковровце» и Толик Анцут – тоже их одноклассник, высокий, светловолосы и крепкий, и тоже недавно вернувшийся из армии. Милая, симпатичная девушка, в лёгком синем платье в горошек, с ясной и очень доброй улыбкой подошла к ним, как только они появились у клуба. У неё завязался какой-то серьёзный разговор с Толиком, а Данила с Николой отошли в сторону, на другой конец волейбольной площадки. Они стояли неподалеку от волейболистов, наблюдая за игрой, но вскоре девушка ушла, а Толик подошел к ним, улыбаясь во всю пасть. «Договорился, вечером е… её буду»,– радостно сообщил он.