Читаем Коллекция онлайн бесплатно

…Москва-река обычно вскрывается ото льда что-то около 10 апреля. Если, конечно, лютая зима не наложила на нее слишком крепких оков.

В центре города по причине обильного стока теплых вод река останавливается не часто. Так что льдины, которые проплывали в раннее апрельское утро мимо стоящего на Крымской набережной цирка шапито, неторопливо кувыркаясь, будто акробаты под брезентовым куполом, были не местного происхождения, а, так сказать, «пришлые». Их принесло течением откуда-то сверху, может быть, от самого села Павшина, возле которого Москва-река вступает в город. Она опоясывает столицу кушаком длиной в сто километров, и каждый этот километр — да что там километр! — каждый метр неразрывно связан с городом. С его судьбой. С его прошлым и настоящим. С его радостями и невзгодами, с красотой и уродством.

13 апреля в 5 часов 17 минут от Крымской набережной по направлению к ЦПКиО имени Горького, вернее, к телефонным будкам у входа в парк, с трудом преодолевая сопротивление встречного ветра, бежал человек. Старенький кожух, шапка-ушанка с развевающимися тесемками, валенки, облитые понизу красной резиной, — амуниция человека, которому по роду службы много времени приходится проводить на свежем воздухе. В руках у него была широкая фанерная лопата, которую бежавший не выпускал из рук — то ли из боязни утерять казенный инвентарь, то ли по причине сильного душевного волнения.

Не меньше трех минут потребовалось водителю снегоуборочной машины Силуянову, чтобы захолодевшими на ветру, негнущимися пальцами отыскать в кармане среди всякой мелкой дребедени — обкусанного пластмассового мундштучка, ключа от неизвестно какого замка, огрызка карандаша, крошек табака и хлеба, медной денежной россыпи — двухкопеечную монету и опустить в специальный приемничек, укрепленный на кожухе автомата.

Он быстро набрал 02 и тотчас же вспомнил, что по этому номеру можно звонить и без двушки, но поздно было — раздался щелчок, и монета безвозвратно сгинула, провалилась внутрь.

— Милиция слушает! Кто говорит? Вас слушают! Говорите!

Девушка, судя по голосу, уже теряла терпение, сейчас возьмет и положит трубку. Силуянов заторопился:

— Там в реке… плавает! Чтоб ее!..

— Кто плавает? Человек?

— Какой человек? — Силуянов засмеялся. Скажет тоже, какой такой человек будет плавать об эту пору, когда холодище и по реке идет лед. — Да нет! Тюк какой-то, в целлофане… И веревками перевязан… Выловить бы надо! Чего пропадать добру! И отрапортовал: — Докладывает водитель Силуянов!

(Это на тот случай, ежели из реки выловят что-либо ценное и тогда ему как человеку, подавшему сигнал, будет полагаться благодарность или даже премия.)

— Назовите адрес!

— Чей? Мой?

— Экий вы, папаша, бестолковый! Что вы делаете в такое раннее время там, на набережной?

— Как что? Снег в реку сбрасываю!

— Определите свое местонахождение.

— Да тут, рядом… — Силуянов ткнул рукой в сторону набережной, будто девушка могла не только слышать, но и видеть его.

— Где рядом?

По голосу чувствовалось, что девушка сердится.

— Да здесь, милая. У Крымского моста. Напротив этой самой…

— Какой?

— Ну где картины выставляют…

— Напротив Выставочного зала? Понятно. Теперь назовите ваш адрес.

Силуянов назвал.

— Будьте на месте. Скоро приедут!

Вот уже месяц, как старший инспектор уголовного розыска Николай Иванович Коноплев жил на подмосковной даче в Лесном городке. Жил так, как никогда еще не жил: тихо, размеренно, отрешенно. С давних пор, когда семнадцатилетним парнишкой, прямо со школьной скамьи, попал он на фронт, и потом, все годы службы в милиции, Коноплев, сам того не замечая, постепенно находился в состоянии внутреннего напряжения, когда все силы ума, энергии, нервы — все подчинено одной цели. Дела, которыми приходилось заниматься Коноплеву, были разные, но цель всегда оставалась одна — сделать тайное явным и помочь торжеству закона.

И вот теперь, после неожиданного сердечного приступа и последовавшего вслед за этим неприятного разговора с известным кардиологом, все оборвалось. Бездействие, звонкая пустота в голове, непривычная слабость в вышедшем из-под контроля теле.

Обследовав на его груди побелевший шрам — памятку о ранении, полученном юным сержантом Коноплевым под Витебском, и бегло просмотрев данные ЭКГ — испещренные черненькими зигзагами голубоватые бумажные полоски, наклеенные на лист, кардиолог, сцепив пальцы и пристально глядя ему в глаза, сказал:

— Вот что, Николай Иванович… Вы, следует полагать, человек мужественный. Во всяком случае, должны быть таким по роду своей службы. Так что я буду говорить с вами откровенно. Дела ваши не блестящи. Просто говоря, дрянь дело. Если сейчас не возьметесь за ум, потом поздно будет. Между нами говоря, все эти таблетки, уколы, процедуры и прочее — ерунда, бирюльки. Ничем они вам не помогут. Я вам скажу самое неприятное из того, что врач может сказать больному…

Он сделал паузу, чтобы дать Коноплеву возможность как следует поволноваться, и закончил:

— Надо решительно менять образ жизни. Коренным образом! Учтите, это потруднее, чем ежедневное глотание лекарств или даже операция. Ваши лекарства — тишина, движение, воздух, деревья, трава, птичий гомон. Поняли?

Говорил он резко, отрывисто.

Этот знаменитый кардиолог вовсе не был похож на того профессора, какого ожидал увидеть Коноплев, — сухонького старичка с седой бородкой клинышком, к месту и не к месту вставляющего «батенька мой», «голубчик» и тому подобные мягкие, успокаивающие словечки.

Рубил сплеча:

— Я не буду говорить вам: живите спокойно, не волнуйтесь. Для того чтобы жить спокойно, нужно работать не в уголовном розыске, а в планетарии. Билетером. Но вы же, наверное, не хотите билетером? Тогда делайте то, что я вам скажу!

Проводив жену в гастрольную поездку, Коноплев поселился на затерянной в лесу даче, в полном одиночестве, с глазу на глаз с природой. Конечно же «с глазу на глаз» — это, если вдуматься, преувеличение! Ни о какой дикости, первозданности природы здесь, в Подмосковье, и речи быть не может. Город давно превратил эти места в свою зеленую зону, пронизал их артериями железных и шоссейных дорог, настроил уютные платформы с четкими, издали бросающимися в глаза названиями станций, разбросал тут и там дачи и дачки — от огромных бревенчатых теремов с покатыми островерхими крышами и резными столбами, поддерживавшими легкие балконы, до маленьких, невзрачных халуп, слепленных бог знает из чего — фанерных ящиков, досок, старых дверей…

Во многих поселках — электричество, газ, водопровод, будки телефонов-автоматов, палатки, магазины, а кое-где даже кафе и рестораны.

И все же при наличии определенного воображения (а у Николая Ивановича оно имелось, он даже пописывал на досуге рассказики из жизни милиции) можно было ощутить, себя здесь, на даче, этаким Робинзоном, существование которого зависит лишь от его собственной сообразительности и ловкости…

Дачу предоставил в распоряжение Коноплева некий Борис Никифорович Заяц, историк.

Хоромы что надо! Не тесные, заставленные старой рухлядью клетушки, а просторный зал с высоким потолком из темных балок, с камином, выложенным из неотесанных камней. На каминной полке — ваза с засушенным мудреным растением и пара сверкающих бронзовых канделябров с красными свечами. Внизу — чугунные щипцы, какие-то совочки, топорики, кочерга с витой ручкой. У стен — высокие застекленные книжные шкафы. В одном из простенков висела заключенная в белую раму репродукция картины Джотто, под нею — скрипка.

По долгу своей службы Николай Иванович привык с подозрением относиться к подобным богатым дачам и их владельцам, но тут, кажется, все было чисто. Заяц — известный ученый, угрозыск не раз обращался к его услугам эксперта.

Узнав о болезни Коноплева, Борис Никифорович сделал ему предложение — пожить месяцок-другой на даче.

— Ваше пребывание на моей даче, Николай Иванович, сулит мне прямую выгоду: никто не залезет, не разворует. Вы ведь не кто-нибудь, а один из лучших инспекторов уголовного розыска! Так что это не я, а вы делаете мне одолжение. Учтите!

— Если даром, то не согласен, Борис Никифорович. Это не в моих правилах… Назовите сумму, за которую вы согласны сдать мне комнатенку в ваших хоромах.

— Ну, ежели вам так угодно… извольте. Десять рубликов. Устроит?

— Сорок, — твердо сказал Коноплев.

Заяц засмеялся, и тотчас же лицо его изменилось: живые, быстрые глаза совсем скрылись в рыжих ресницах, глубокие морщины, как волны на прибрежный песок, набежали на веснушчатый лоб, оттопырились и заходили ходуном крупные уши, покрытые рыжеватым пушком. Глядя на Бориса Никифоровича, который, прихрамывая (одна нога у него была немного короче другой), передвигался по комнате, Коноплев невольно подумал, что человеку с такой внешностью трудно совершить преступление и скрыться незамеченным: весь состоит из «особых примет».

Коноплев, смеясь, сказал об этом Борису Никифоровичу. Тот на мгновение затих, задумался.

— Так, значит, вы полагаете, что если бы я… ну, что-нибудь натворил этакое противозаконное, то отыскать меня не составило особого труда?

— Именно…

— Ну-ну, — Заяц казался растерянным.

— Уж не замышляете ли вы, Борис Никифорович, и в самом деле преступить закон? Если так, то не советую. Хлопотно и опасно.

Заяц очнулся от задумчивости, улыбнулся:

— Что вы, мой друг! Мы с вами относимся к числу тех людей, которые ловят, а не тех, кого ловят…

— Как, вы тоже?

— Ну конечно же! Историк, исследователь — тот же сыщик. Сколько раз по самым малозначительным уликам приходится восстанавливать картину того, что происходило тысячелетия назад!

— В самом деле?

— Вот послушайте… Однажды мне было поручено исследовать записку, найденную в ящике с останками мощей Александра Невского. Она была датирована по-славянски 189 годом, т. е. 7189 годом от сотворения мира. Надлежало установить, относится ли эта записка действительно к названной дате или это ловкая подделка.

— И с чего же вы начали?

— С анализа почерка, разумеется…

— Могу с уверенностью сказать, что ваша записка написана была полууставом, — заметил Коноплев. — Насколько мне известно, бумаги церковного содержания пишутся этим шрифтом вплоть до настоящего времени.

— Вы и это знаете? Браво! Однако по мере вытеснения полуустава из повседневного употребления даже церковные рукописи стали писаться не столь аккуратно, как прежде. Буквы сделались менее однообразны, менее ровны, строки менее прямы. И это вырождение полуустава шло так постепенно и правильно, что дает нам возможность сличить между собой достаточное число образцов с достоверными датами, по почерку определить время написания с точностью до десятилетия! Мне удалось определить, что почерк записки примерно соответствует ее дате…

— Но этим вы, конечно, не ограничились?

— Конечно, нет. Я принялся за изучение самой бумаги. К сожалению, водяных знаков, по которым, как вы знаете, легко установить время ее выделки, на записке не было. Тогда сделал с записки снимок на просвет — контактом, знаете, как печатают карточки с негатива. На фотографии отчетливо была видна сетка, на которую отливалась бумага. Ширина полосок, а также ширина расстояний между пересекающими эти полоски продольными линиями, общий вид бумажной массы, несомненно, ручной выделки — все это не оставляло сомнений, что бумага не новее XVIII века.

— Но она вполне могла быть и старше, потому что между бумагой с XVI до XVIII века существенной разницы не имеется, — заметил Коноплев. — Надо было особое внимание обратить на чернила…

— Чернила были того единственного типа, который находился в употреблении на Руси в течение нескольких веков, вплоть до нынешнего, — железно-орешковые. Так что они с одинаковым успехом могли быть использованы в любое время, — парировал Заяц. — Однако вполне можно было довольствоваться выводом, что подделка всех перечисленных выше признаков столь сложна, что ее практически можно исключить.

— Что ж, вполне логично, — сказал Коноплев. — Но на вашем месте я сделал бы еще кое-что…

Борис Никифорович самолюбиво вздернул брови:

— Я что-нибудь упустил?

— Железно-орешковые чернила, о которых вы упомянули, при некоторых условиях — отсутствии доступа воздуха, сырости, колебаний температуры (все это, насколько я понимаю, имело место в данном случае — записка-то лежала в закрытом ящике), так вот эти чернила, проникая в бумажную массу, образуют со временем вокруг букв невидимую глазом желтоватую каемку. Ее можно обнаружить посредством особого фотографического приема — цветоотделения. Вот каемку-то эту подделать невозможно!

— Следовательно…

— Следовательно, обнаружь вы ее, и у вас имелись бы все основания утверждать, что подделка этой записки совершенно исключена. По крайней мере, в последние пять лет!

Борис Никифорович, задетый за живое замечанием Коноплева, вскочил с кресла и, хромая, прошелся по кабинету. Взял себя в руки, успокоился:

— Я вижу, вы со своим опытом криминалиста можете оказаться полезным и нам, историкам…

— Ну, вряд ли, — скромно ответил Коноплев.

В тот же вечер Заяц уехал в Москву и несколько дней не появлялся. «Тактичный человек, не хочет беспокоить гостя», — подумал Коноплев. Он чувствовал себя неловко: взял и выжил человека с дачи, и с какой дачи! Да еще, кажется, обидел его своим бестактным замечанием насчет железно-орешковых чернил… Решил при очередной встрече проявить по отношению к хозяину максимум внимательности.

Заяц приехал в субботу. Был он непривычно тихим, задумчивым. Сидели в холле, не зажигая света. В камине приятно потрескивали сухие дрова, отсветы пламени скользили по лицу Бориса Никифоровича, погруженного в какие-то свои, видимо, не совсем приятные мысли.

Николай Иванович первым нарушил молчание:

— Вы не расскажете, чем занимаетесь в настоящее время?

Заяц, встрепенувшись, повернулся к Коноплеву и, с видимым облегчением сбросив с себя груз размышлений, ответил:

— Почему же? Охотно расскажу… Понимаете, в библиестике до сих пор нет единой точки зрения на то, существовал ли реальный исторический прототип Иисуса или же он просто порождение мифа. Лично я являюсь противником…

— Мифологической теории, — закончил фразу Коноплев.

— Вам это известно?

— Разумеется. Я сам в свое время, конечно, на любительском уровне, интересовался библией и библиестикой.

— Вы?!

— Да я, — в глазах Коноплева прыгали лукавые искорки.

— Ну и…

— Мне, например, удалось по косвенным признакам установить, как выглядел Иисус. Если, конечно, допустить, что он был реальной личностью…

— Любопытно, — оживился Заяц. — Тем более что в евангелиях об этом ни слова. Даже намеком не сообщается, был ли Иисус высок или мал, красив или уродлив, какого цвета у него волосы, глаза, как одевался…

— И тем не менее методом дедукции кое-что установить можно…

Борис Никифорович был само внимание. Рукой, украшенной кольцом с крупным камнем, пригладил рыжую прядку да голове, проговорил:

— Слушаю!