Читаем Колибри (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Повесть в жанре городского фэнтези

Тумасова Нонна Михайловна

Тумасова Нонна Михайловна

Колибри

- Мама, что такое чудо?

-Это от Бога.

- А волшебство?

Из разговора в трамвае.

В то утро мать разбудила нас с Петриком раньше обычного, надо было идти за молоком.

- Погода хорошая ,- сказала она, раздвигая занавески,- а потом ты будешь занята, так что не откладывай.

Да, через три дня экзамен по географии. Не самый трудный, но последний. К тому же, географичка - наша классная, так что надо постараться.

Я быстро оделась и сдёрнула одеяло с Петрика. Брат пытается спрятать лохматую темноволосую голову.

--Вставай, - я тормошу его, но он никак не может открыть глаза.

Через мгновенье он опять падает на подушку. Придётся применить последнее радикальное средство, мокрое полотенце. Я очень осторожно, нежно прикладываю к его лицу смоченную в холодной воде ткань и мгновенно отпрыгиваю... По крайней мере теперь он точно встал.

Бидон уже на крыльце.

Война закончилась совсем недавно, страшные три года бомбёжек, голода, неизвестности. Теперь они позади, а впереди экзамены, новая взрослая жизнь. Мне радостно просто от того, что можно надеть лёгкое платье, которое я вчера достала и выгладила. Мысль, что придётся идти довольно далеко и стоять в очереди не портит мне настроения. Продукты, все кроме хлеба, ещё по карточкам, за молоком приходится ходить к железнодорожной станции. Это двадцать минут быстрым шагом, а обратно надо будет идти в гору с полным бидоном.

Мы с Петриком завтракаем на ходу куском хлеба, намазанным тонким слоем патоки. У моего брата очень хмурый вид, и это не только из-за того, что он не выспался. Вчера кое-что произошло. Я возвращалась из школы, как всегда, срезав дорогу, через соседский участок мимо сарая, где мальчики с нашей улицы часто курили, выставив кого-нибудь караульным. Но в этот раз там были только двое - Петрик и коротышка Ганно, их возбуждённые голоса я услышала издалека. Ганно одноклассник Петрика, но они никогда не дружили. А в этот раз, похоже, и вовсе готовы подраться! Я увидела, как мой брат замахнулся, и только собралась крикнуть, но вдруг из-за угла появилась мама. Она вышла из-за сарая и оказалась прямо перед ними, но первым её увидел Петрик. Его кулак застыл в воздухе, а потом медленно опустился. Ганно, отступая назад, продолжал что-то говорить и замолчал только когда моя мать остановилась прямо перед ним.

Я уже подошла. Но теперь все трое молчали, не обращая на меня внимания. И вдруг случилось то, чего я ожидала меньше всего. Моя мать сделала шаг к Петрику и коротко, несильно ударила его по лицу. Потом повернулась и ушла. Мой брат вспыхнул, а Ганно наоборот, побелел, повернулся и бросился бежать.

Петрик и не думал его догонять. На меня он тоже не взглянул. У него были злые, сузившиеся глаза. Он запустил обе руки себе в волосы и слегка потянул их наверх, словно репетируя роль Мюнхгаузена в болоте, потом молча ушёл. Расспрашивать его о том, что произошло, было бесполезно.

И вот теперь он шагал с пустым бидоном впереди, а я разглядывала его затылок с наметившейся уже "косичкой" (у семиклассников экзамены закончились, так что можно было не торопиться со стрижкой) и гадала, что же вчера произошло. Моя мать не стала бы бить по лицу сына на глазах у его ровесника просто за драку. И даже за курение не стала бы. Однажды мы разговорились с ней об этом, и она сказала, что лишняя строгость тут только навредит. Значит, причина - в разговоре с Ганно. Ганно был второгодник, старше всех в классе, хоть и ниже других ростом. Что же такого он сказал?

Наконец мы подошли к грузовику, который по понедельникам привозил молоко в наш округ. Мы пришли рано, к счастью, очередь совсем небольшая, но всё-таки приходится ждать. Петрик мрачнеет всё больше, и чтобы развлечь его, я сообщаю:

-Знаешь, я, наверное, не пойду на выпускной бал. Только маме не говори.

- Серьёзно? - Он действительно удивлён. - Это из-за платья?

- Нет, не из-за платья... Хотя немного и поэтому. - С выпускным платьем была проблема: мне пришлось пошить его из двух отрезков, оставшихся после заказов, которые выполняла мама, - красного и розового. Петрик, когда увидел меня на примерке, заявил, что я похожа на недоспелую клубнику. Теперь он виновато улыбается. Господи, мой младший брат уже догнал меня по росту, я вдруг обнаружила, что он не смотрит на меня снизу вверх, как раньше... К концу лета он, наверное, станет даже выше меня.

- Точно не из-за платья?

-Точно

- Из-за денег? - не отстает мой брат, - хочешь, я дам тебе, у меня есть немного.

- Да нет, не из-за денег.

Наша очередь наконец подошла. Женщина-экспедитор проверила карточки на меня, Петрика и маму.

- Только иждивенческие?

- Да, только.

Полтора литра на человека в неделю. Четыре больших ковша и один маленький половинный. Бидон кажется не тяжёлым, но это только в начале пути.

Мы пересекли железнодорожное полотно, и мне уже надо поменять руки. Петрик снисходительно соглашается. Я даю себе слово не просить больше передышки. Но перед поворотом мой брат сам молча опустил бидон на землю.

- Так что же с выпускным? Почему ты решила не идти?

- А почему ты вчера чуть не подрался?

Петрик отвернулся, помолчав, произнёс:

- Это из-за отца. Ганно первый начал, заявил, что все пленные трусы и предатели...

- Почему же мама тебя ударила?

Петер по-прежнему смотрел в сторону, на рельсы, невысокую платформу за ними и привокзальную постройку под тёмно-красной, недавно восстановленной крышей.

- Я сказал, что отец не трус и не пленный, что он погиб... Пошли-ка дальше, а то становится жарко, еще молоко скиснет.

Шли мы медленно из-за постоянно попадавшихся на дороге выбоин и воронок. Станцию часто бомбили, особенно в начале войны. До дома еще было далеко, когда опять пришлось остановиться, но на этот раз не только из-за того, что я устала.

Сзади к нам подходила колонна. Сначала я решила, что это военные, обычные солдаты. Но они приблизились, и мы с Петриком смогли разглядеть людей в странной, очень неодинаковой одежде.

- Прусы! - выдохнул Петрик, - имперцы...

Они поравнялись с нами, и один из охранников, тот, что шёл впереди, приказал остановиться. Это был немолодой обер-ефрейтор, он взглянул на меня, потом на Петрика.

- Вы здешние, молодые люди?

Мой брат кивнул. Я почувствовала, даже не глядя на него, как он напрягся. Теперь конвоир обращался уже только к Петеру:

- Эта дорога ведет к карьеру?

- Да.

Офицер перевёл взгляд на меня. Неожиданно он улыбнулся, приложил руку к козырьку.

- Благодарю вас! Юная дама...

Я вежливо улыбнулась в ответ. Колонна пленных продолжила путь. Мы посторонились, насколько могли, но всё равно между нами и крайним в колонне было не больше метра.

Мы никогда не видели столько живых врагов сразу, да еще так близко. Наверное, больше сотни человек медленно прошли мимо, выглядели они очень по-разному: в основном молодые, но были и осунувшиеся, сгорбленные фигуры людей среднего возраста, которые казались особенно измождёнными. На некоторых была почти новая желтоватая форма, на многих - ужасные обноски.

Несмотря на такую пестроту, колонна пленных казалась чем-то целым, единым, многоногой гусеницей, которая проплелась перед нами, и, изогнувшись, пропала за деревьями. Последним исчез из виду замыкающий конвоир, молодой парень с винтовкой и коротконогой чёрной овчаркой на поводке.

***

Только вечером перед сном Петрик вернулся к прерванному утром на дороге разговору.

- Почему же ты всё-таки не пойдёшь на бал?

Мы уже лежали в кроватях. Да, мы всё ещё спали в одной комнате, хотя мама время от времени пыталась это как-то изменить. Но я не могла представить себя засыпающей где-то кроме своей, нашей общей с Петриком спальни, где мы жили с самого рождения.

Я глубоко вздохнула, обдумывая, что сказать брату. Наконец решила не врать.

- Да в общем, тоже из-за папы. Надоели мне эти постоянные намёки, взгляды... Когда начинаются всякие речи и торжественные минуты, чувствуешь себя какой-то ущербной... Непонятно, неужели во всём городе только один наш отец пропал без вести?

- В городе наверняка не один, а вот в наших двух классах - только он... - с неожиданной рассудительностью отозвался Петрик. Мы опять помолчали и вдруг он спросил:

- А правда, что прусы под одеждой покрыты волосами, шерстью, как медведи и волки?

Я рассмеялась -- нет, рано я причислила брата к взрослым.

- Нет, конечно, где ты это слышал?

- Так, ребята болтали.

- Что еще говорили?

-Что на них все раны заживают очень быстро, за один день .

- А вот это, возможно, правда.

- Да?! - Петрик даже привстал. - Откуда ты знаешь?

И тогда я рассказала ему про один случай, приключившийся со мной во время войны. Это была вторая, самая тяжёлая зима, занятий не было, а в школе открылся госпиталь, куда я пошла работать санитаркой. Однажды я увидела койку в коридоре и немного удивилась, потому что как раз в тот период раненых было поменьше и свободные места в палатах оставались. Сначала я решила, что это инфекционное заболевание, но оказалось, дело в другом. Меня просветили в палате выздоравливающих - в коридоре положили прусского лётчика. Всё- то они знали, эти бывалые солдатики. Кто-то видел лётную форму, кто-то слышал, что этот прус был сбит и выпрыгнул с парашютом чуть ли не прямо в расположение нашей части.

Меня, конечно же, одолело любопытство. Я осторожно разглядывала раненого издалека, но он лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Когда раздавали чай, я вызвалась помочь и подошла к кровати пленного с кружкой.

Очень худой парень с тёмно-рыжей щетиной лежал без движения, одна рука забинтована до самого плеча. Что же делать? Рядом не было ни тумбочки, ни табурета, поставить кружку на пол? За спиной раздался голос медсестры:

- Пить ему нельзя, ранение в живот.

Значит, только смочить губы. Я опустила в кружку кусочек марли и наклонилась над кроватью, в это мгновенье раненый повернул голову, и наши взгляды встретились. Моя рука остановилась в воздухе.

Мы боялись друг друга. Да, это слово самое подходящее. Он, взрослый мужчина, боялся девочки, я боялась скованного болью человека. И всё-таки я заставила себя заговорить:

- Это чай, вода, - прошептала я, притронувшись к своим губам. Он понял, опустил глаза.

В ту ночь я осталась дежурить и в тишине старалась расслышать его стоны, но он молчал. А ведь я знала, что такое ожоги... Когда я пришла заступать в следующую смену, через сутки, кровать в коридоре оказалась пустой. "Неужели умер?"- растерялась я. И вдруг услышала громкую и незлую ругань уборщицы, доносившуюся из туалета. "Мой" прус стоял в дверях, прислонившись к косяку , и было ясно, что идти он не может. Я догадалась, от койки он добрался до туалета, держась за стену здоровой рукой, а для обратного пути нужна была правая, обожжённая. Нянечка протиснулась со своим ведром и ушла. Мне ничего не оставалось другого, нужно было довести этого раненого до койки точно так же, как и многих других, наших до него и после... И мы с ним вдвоём преодолели несколько метров по коридору под насмешливыми взглядами выздоравливающих из соседней палаты. Но я не обращала на это внимания, я давно привыкла к подначкам. Хотя шутили не зло.

- Элька нас спасла от диверсии, - заявил голос на весь коридор, - перегородить вход в туалет! Только коварный прус мог такое придумать.

Однажды медсестра, которая делала пленному перевязку, заметила с невольным восхищением "Даже не пикнул", "Держит марку имперец" - отозвался кто-то. Один паренёк процедил зло: "Небось если врезать...", но его одёрнули - пойди врежь, не навоевался?

Он пробыл у нас три дня. На четвёртый палатный врач велел принести одежду, проверив нет ли температуры и не кровит ли повязка, махнул рукой - выписывать. "Но ведь он не выздоровел" - обратилась я к врачу. "Приказ, - пожал тот плечами, - и потом, среди своих он скорее поправится". Вот тогда в больничных разговорах я услышала впервые о прусских лекарях, но по правде говоря, не придала этому никакого значения

И, конечно же, мне пришлось отправляться за имперской формой. И вот там, в кладовке сестры хозяйки выяснилось, что пропали ботинки, добротные, из буйволиной кожи лётчицкие ботинки с двойной застёжкой. Я вернулась в палату с парой сапог, которую удалось раздобыть. Пленный сидел, он уже почти оделся. Я поставила перед ним эти сапоги, он посмотрел на них, потом на меня долгим задумчивым взглядом. Я отчётливо помню, как сильно мне захотелось в тот момент провалиться сквозь землю.

- Почему ты раньше об этом не рассказывала?

- Случая не было...

Петрик помолчал.

- Знаешь, о чём я думаю? Этот лётчик, прус, он тоже для своих был предателем?

- Не знаю.

Петрик продолжал, рассуждая вслух: - Вот его вылечили и повезли на допрос, и он там выдал важные сведения, тогда он точно предатель... Но если он ничего не сказал на допросе? Мог же он ничего не сказать, как ты думаешь?

Мне показалось, что Петрику было очень важно, предал этот пленный прусский лётчик своих или нет. Но я понимала, что все эти разговоры только бередят душу. Мог сказать, не мог сказать... Было ли ему вообще, что говорить...

- Знаешь что, Петрик, давай спать!

-Нет, я не смогу уснуть. Я должен додумать до конца. Тут действительно многое зависит от того, что человек знает. Папа был рядовым. Какие сведения может выдать рядовой солдат?

- Я думаю, дело не только в сведениях. Дело еще в том, что если пленный дает показания, если он отвечает врагу на его вопросы, это означает, что он испугался, что он поддался, это значит, что его сломили... Это дает врагу право считать себя сильнее.

- Ну допустим, пусть он считает себя сильнее. Что дальше? Может, это даже хорошо! Противник считает себя сильнее, чем он есть на самом деле и лезет на наши пушки и пулемёты!.. А? как ты думаешь, Эля?

- Не знаю, может ты и прав.

Петрик сел в кровати, в возбуждении запустив пятерню себе в волосы.

- Послушай! Это же важно! Это очень-очень важно! Что требует устав от военного, от солдата? Выполнять свой долг с оружием в руках. Именно с оружием. У пленного нет оружия... В чём его долг? Неужели в том, чтобы умереть? Конечно нет, такая смерть бессмысленна, она не дает ничего... Теперь я всё понял.

- Всё равно других ты не переубедишь.

- И не надо. Мне не надо никого убеждать, главное, что я сам знаю: нельзя считать нашего отца трусом и предателем только потому, что он попал в плен.

Довольный, Петрик плюхнулся на подушку.

- Теперь я вижу, насколько мама была права. Она это всё понимает. Да, я уверен, она считает точно так же.

Я молчала. Я знала, что маму в действительности больше беспокоит то, что и среди пленных папы, кажется, нет. Нам уже пришёл один отрицательный ответ на запрос.

* **

Мать Эббе приподняла покров

Печальна и тиха

Невеста, подойди сюда,

Признай своего жениха.

Баллада

Наступил день последнего экзамена.