Читаем Кокон онлайн бесплатно
Кокон
Дебютный сборник стихотворений самопровозглашенного, самобытного поэта. Что такое кокон? Оболочка? Защита? Возможно, и так. Однако в первую очередь кокон — это символ перерождения, граница между закатом старой жизни и рассветом новой. Шелковая капсула обрастает вокруг гусеницы, годами ее лелеет, а после выплевывает бабочку на произвол судьбы. Иногда насекомое предстает перед миром ярким, неотразимым пятном, а иной раз уродливой субстанцией. На то воля кокона… Я пишу давно, рифмую слова друг с другом еще со школьной парты. Всё это время мне суждено было быть гусеницей. Но в момент, когда ощутил безумную мысль: сложить все свои стихи под одну обложку, я начал зарываться в шелк. Время прошло, книга готова, кокон разорван. Однако мне не известно, в какое насекомое я трансформировался. Только вы можете разглядеть, что сотворил со мной кокон, и решить насчет моей судьбы: позволить порхать или раздавить подошвой ботинка…
Документальная литература / Биографии и Мемуары / Современная русская литератураДа, Бог — настоящий затейник! И ради забавы создал мир. Мир, в котором 95 % людей — это инертная масса. Мир, в котором нельзя оглядываться назад и жить прошлым. Мир, в котором жалость не стоит и рубля. Мир, что разрушается на глазах всего человечества, которое только и может вести разговоры о том, как бы найти партнера на вечер. Однако значит ли это, что такой мир нужно молча принять?
Я хочу относиться к оставшимся пяти процентам, которые могут чего-то добиться и добиваются. Мне нравится смотреть в прошлое и оглядываться назад, ведь для чего еще нужны в моей шее шарниры.
Пусть Бог и создал мир, в котором живу я. Но он не придумал правил, следуя которым, я должен верить в его существование.
Создавать стихотворения — это моя первостепенная задача, поставленная перед совестью. Около восьми лет назад, взяв в руки ручку, я дал первым слову, строчке, строфе жизнь. Писать легко, но творить искусство намного сложнее. Поэтому в течении всего поэтического пути, который я преодолел к сегодняшнему дню, со мной было много авторов, вдохновляющих меня созидать. Они не привязаны к одной сфере деятельности, не существуют в определенном отрезке времени — их дороги становления и покорения Олимпа, работы, что ласкают взор и слух случайных прохожих, сильно разнятся, тем самым обогащая мои картину мировоззрения и способности заглядывать за линию горизонта. Их значимость в моей жизни и умениях писать, мыслить несоизмеримо огромна. Именно поэтому вначале своего сборника я низко кланяюсь перед ними.
Слова уважения заслуживают многие, но пока достойно и красочно я успеваю их выразить, к сожалению, только трем людям — представителям поэзии, хотя мною выше было сказано, что огромное количество вдохновителей вышло из различных сфер деятельности. Почему так получилось, я и сам не знаю, возможно, это внутренний голос, а, возможно, приоритеты.
Дорогие Айдын Нуралин, Сергей Круппов и Акелина Векшина, ваши творения бьют в самое сердце, заставляя смотреть на обычные вещи не стандартно, видеть реальность сквозь призму глубоких и завораживающих метафор. Читать и слушать вас дорогого стоит. Я отдаю вам дань уважения за то, что вдохновляли меня жить поэзией.
Что для меня красота?
Слова, пропитанные блюзом?
Печальный силуэт или упитанная муза?
Раскрытая тетрадь или закрытая палата?
Всевидящее око Бога?
Дышащее тело брата?
Но, может, все это пустая трата?
Мой электрический стул?
Или пустой обеденный стол?
Глухой младенческий гул?
Или в объятиях столб?
Живой нежилой небоскреб?
Так, что же это красота?
Мой двор, коробка и панелька,
Омлетом солнце, безколесая моделька,
Где книг страницы прожжены, будто закат,
Рукопожатие традиция, уклад,
И пес, читающий свои стихи в автомат.
И в чем же смысл красоты?
Быть пазлом писанной картины?
Сводить с дорог под голод жаждущей лавины?
Не быть частичкой бытия: ни кожура, ни сердцевина?
Не знаю я,
Ведь я под маслом черного…
маслом черного тмина!
В своей квартире на Арбате
Скурят трупа за задержки по зарплате,
Злые лица на плакатах,
Дети — чертежи блокады,
Подцепляй блоху, пока вдыхают автострады.
Светит солнце в потолке,
Обнаженным — налегке
Теплой кровью опорожнится по своей кривой ноге,
Чтобы сделать день веселым, сгинет он в Москве-реке,
Завтра выйдет депутатом — мир продался за тенге.
Белый девственный носок
Нацепить на свой крючок
И платочком подцепить, пусть входит первым мужичок,
Пусть светлячков поест сачок,
Пусть мужичков поест сачок,
И опрокинуть горький кофе, расширяя всё зрачок.
Послушал сказки, параллели — бытие,
Все эти маски нацепили, на рояле фамилье,
И никого не встретишь в будни, их тела пока нигде,
Лишь в выходные им Катрина разукрасит всё на дне.
Где закат — вдохновение,
Что провода оголенные,
Покой, как явление,
Божество утомленно.
Где вера в туман –
Дар скрыться от плоти,
Ограненный обман,
Любовь к миру — наркотик.
Где солнце-скромняга,
Графит в небосводе,
Морщинки и трудяга –
Влюбленные на восходе.
Где довод ласкал краюшку начала,
В далекой избе, где душа замычала.
Всегда ли нужно придерживаться стандартов, строгой структуры, поднимать только вечные темы? Возможно, в большинстве случаев не стоит отходить от лекал, в таком виде, всё-таки, легче потреблять готовый продукт. Возможно, темы, поднимаемые столетиями, быстрее найдут своего читателя, всё же их охват сердец и душ куда шире. Всё возможно. Однако желание выходить за рамки никуда не пропадает, а только всё сильнее возрастает в своей мощи при очередной попытке подавить его. Да и разве это не весело, написать о том и так, оставаясь, однако, в стенах поэтического хаоса, что в результате человек по ту сторону изложенного даже не сумеет прочесть, а тем более понять.
Творить шалости, когда в руке потомок пера, далеко незаурядное дело. Оно вызвало столько восторга у меня, что я был не в силах остановиться на одной работе. Я вдоволь наигрался и со структурой стихотворений, делая читаемое нечитаемым, и с рифмами, переставляя их то туда, то сюда, и с отсылками к существующим и выдуманным личностям, в надежде что хоть кто-то заметит это, ухмыльнувшись, и с темами, раскрывая их таким образом, что в какой-то момент я сам уже не понимал, какую мысль хотел донести.
Я завидую и соболезную вам одновременно. Вы открываете новую главу с несколькими моими поэтически настроенными работы. Удачи в прочтении!
Будто аморфный, спиваясь жидкостью не Ньютона,
Вечер под солнечным морфием,
а после в космос с Джимми Нейтроном,
И так наивно, по-детски, без скафандра и грубого тона,
Расщепляя байки на элементы меньше протона.
Куда-то туда, в гости к липкой субстанции под гимн профанации
С широкой улыбкой, иллюзорно качаясь на судне,
Словно весь мир не серые будни
А мягкий зефир…
Забудь про этот пламенный привет!
Покуда руки-ноги есть,
Будь добр, поглоти сейчас обед.
А завтра новый день,
А завтра хоть сквозь гору, будто Магомет,
Хоть в ангелов пали дробями, незаряженный мой пистолет.
Тут в небе тучи, даже где-то тучки,
Целуют отражение после утренней летучки.
Ах, как же хочется обнять эти колючки,
И быть обласканным скинхедовскими ручками.
Облизывает полночь кое-как часы настенные,
Мне снятся тернии под проповеди колыбельные,
И все эти цвета пастельные… а что?
Пусть унесут подальше в бухты корабельные,
И пробужусь хоть там от тебя отдельно я.
Все убегают, бьются в плечи, будто автогонки,
Шумы за моим телом, как на старой кинопленке,
Раскрою диалог осиротевшему ребенку,
Но в этом нету толка:
Вся жизнь — мираж, в журналах один Толкин.
Я растворюсь, умолкну.
В конце туннеля так заманчиво поблескивает паутина,
В Выборку без компаса и ориентира: Кафка или Лондон,
Под калькой выбитая пломба,
Извините, но идея умертвилась, не достигнув и вершины.
И по кирпичикам, наверно, в ад меня уводит Немезида,
Ну, ладно, буду рад прогулке, а там уж запрошу транзита.
Лишь жаль, что церковь не дитя иврита,
Не рук Паланика создание, а высших сан — архимандрита!
***
Мои стихи — опустошенная обойма,
Глупая невнятная очередная бойня,
И жалок без ножа разбойник,
И одинок пастух без скотобойни.
***
Самый яркий феминатив,
Ярче только глаза Урана,
Называть поэтессой себя — мотив
Белоснежной принцессы Корана.
***
Укажите на выход, я выйду без гонора,
Захлопните свет мешковиной без повода,
Двери морозного города
Откроют глаза на теплые проводы.
***
Не верю догадкам, не строю собрания,
Без драм и ответов от самопознания,
В объятиях костлявой за сплином страдания,
В поисках пищи на полке раскаяния.
Когда последняя тварь станет узаконенной дамой,
За полосой горизонта мир вспыхнет древом,
И пусть почитают слова за местным храмом,
Должны почитать слова за место под небом.
Накинуть петлю на шею — вход под табличкой выход,
Забить в край свое тело мыслями друга.
Сегодня выпала дверь, сделаю выдох,
Завтра спрыгну на звезды без капли испуга.
Без лицензии в свет — забиты ржавыми гвоздями двери.
Постскриптум: я нечаянно разрубил душу.
Когда космос бороздят в галстуках звери,
Черные точки с оскалом на суше все в поисках суши
Правая рука, заместитель, левша по жизни.
Без надежд и черепаха не сдвинет тарелку с грязью.
Что бы править дома, нужно править лишних,
Если выжить лишних, то не выжить дома.
В эпицентре толерантных и патриотов
Напрочь забыться, где лево, где право,
Короткий фитиль задымится от бескрылых народов
Еще последняя тварь, но завтра законная дама…
Грубо срывая с себя одеяние,
Обнажая все больше костлявое чрево,
Племени станет она пропитаньем
И однажды вспорхнет бабочкой серой.
Год на стене дарила улыбку,
Прощала за боль, порезы и пятна,
Старалась не видеть в морщинах ухмылку,
Держалась роскошно: упрямо, но статно
Красивой, бедняга, уродилась, счастливой.
Все сёстры в слезах умоляли совета,
К свече лишь бежала она молчаливо,
Теперь объедают языки того света.
Ныряя в кислотные воды инертно,
Она вспоминает свои начинания,
Яркие крики, стоны инферно
И как те мечты даровали страдания.
Грубо срывая с нее одеянья…
Утро. Нужны цель, мотив и завязка,
Открытка Зодиаку и рабочие связки,
А есть грязные чашки, битая посуда
И лежащая на груди кошкой простуда.
Все еще утро. Рвет будильник пространство,
Нет времени, сил на молитвы, упрямства,
Лишь горизонт, что споткнулся о подоконник,
Срочно расширить его пока живой, не покойник.
Серое утро. Время никак не расколется на двое.
Ноги обязаны быть во дворе. Что-то невероятное!
Но тело все еще в арендованном саркофаге с бантом и бинтами,
А духовная часть вальсирует с перистыми облаками.
Утро сомнений. Геройства сменяют одни компромиссы,
За окном пилигримы, под полом корабельные крысы
Поют колыбельные песни, что восходом так не любимы,
Убоги в глазах хаоса, эроса и холщовой картины.
Утро, застывшее в комнате. Привет. Троеточие.
Диалог укрылся на улицах Комптона, как и все полномочия,
Имя-калека стонет в кровавом режиме инкогнито,
Подмигивай окнами, целуя волокнами, но железно — комната.
Сладкое ватное утро. Билет на луну и обратно.
Терпкий привкус ожога, омлет и мигом в кровать, прохладно,
Все сказки да мифы со мной, разум на долго без панциря,
Зачем же мне улица, зной? На улице, чай, не Франция!
Истощая нутро на глагольства и бесконечные рифмы в попытках найти притаившийся угол, слегка затемненный, но всё ещё сияющий ярче солнца, чтобы спрятаться в нем и больше никогда не выходить оттуда. Только в этом углу можно с лёгкостью говорить о тяжелых проблемах, выражая свои мысли настолько понятно и очевидно, что слушателю даже не придется дожидаться конца сказанного. Он поймет всё с полуслова. Быть в этом углу — цель. Но цель на уровне мечты. Мой путь только начинается, поэтому даже заглянув за далекую линию терминатора, я не вижу и отблеска той самой цели.
Пусть разумом я нахожусь в водонапорной башне, однако не поговорить о вечном я не мог: про дружбу и вражду, про мечты и геройства, про бытие и воспитание, про память и ценность слова, про прошлое, будущее и настоящее. О маленьком человеке и больших возможностях.
Мой долг — это разбиться ради цели,
Все силы бросить на успешный результат,
И пусть забудут обо мне через недели,
Зато как называли, космонавт!
Мне на ночь пожелают звезды сновидений,
Хотя тут днями надо мною чахнет ночь.
Я посмотрю сквозь стекла без презрений,
Клочок земли, стареющий как моя дочь.
Мне надо вспомнить аромат цветов,
Которые так крепко обнимала дорогая,
И город вспомнить, сад под шапкой лепестков,
Хотя, наверно, дом вздыхает, умирая.
Еще чуть-чуть, я приближаюсь к суше.
И чувствую, как выплыву из массы тьмы.
А вдруг Земля другая, в жизни хуже,
А вдруг не сбудутся мои мечты и мои сны.
Я подлетел. Теплом встречает кровное светило.
Протру глаза, вдруг сказка не реальна.
Увы, но страхи улыбаются мне мило,
Ушло пол века, а шар все выглядит печально.
Мой долг потребовал слегка больше недели,
И время поглотило результат.
Я разобьюсь, закончу дело ради цели,
Гранит испортят жалким словом космонавт.
Большие руки палача
Поднимут лезвие гильотины
И оборвется жизнь врача,
Что от чумы спасал картины.
Хотя он многим помогал,
Бывало, мчал за горизонт,
Из рук костлявой вынимал,
Когда капризы проедали зонт.
Он крики чувствовал больных,
С глухими говорил до тьмы,
Выслушивал под чай немых
И забывал вовсе про сны.
Он жил, даруя жизнь другим,
Надеясь каждого спасти,
В мечтах, что страхам всем своим
Не суждено на земь сойти.
Но день проткнул скрипучий плач,
И не успел наш врач дойти,
До них, до поседевших матч,
Позволил маленькой уйти.
Большие руки палача
Поднимут лезвие гильотины,
Потухнет старая свеча,
Заплесневеют вмиг картины…
Быть или не быть?
Избитый вопрос — избитый ответчик,
Вся эта полемика в пределах вечности,
Новый оборот делают часы беспечно,
Остался с носом, без печени,
Но это проблемы будущего,
а будущее не прошлое,
будущее еще не изувечено.
Пробираться сквозь паутину мироздания,
Складывать на антресоль накопленные знания,
Ждать нового прихода, задаваться вопросами,
Баловаться гиперболой и доносами.
Или не быть?
Жить в сплошь нарисованном мире,
Засыпать за таблицей экселя, просыпаться в прожженной квартире,
Тонуть и тонуть в сахарном изобилии:
В своем пряничном доме,
С вафельной крышей,
Рядом с большим Луна-парком,
Скрыться за чаем с Капоне, Фишер, апостолом Марком
От бесконечных будней, насилия…
Прошу, дай мне свободы, Идилие!
Дух, забитый в трубку кнутом флагеллантства,
В бесконечном тандеме абьюза и пьянства,
Открой дверь чугунную, ржавую открой для меня,
Пусти полоумную в тараканьи края
И там…
…отрежь пуповину,
Окровавь девственный иней,
Пусть материнское вымя осиротевшее имя
Оставит без крова и ласки.
