Читаем Когда рухнет плотина онлайн бесплатно
Н. Эдельман
КОГДА РУХНЕТ ПЛОТИНА
1.
Вязкий туман последних мгновений похмельного сна разлетелся под напором устрашающего гитарного рева. Я вскочил, разлепляя склеившиеся веки, и тут же рухнул головой на подушку, таким невыносимым оказался болевой шок. Но мощный голос Ронни Дио, не позволяя вновь закрыть глаза, ревел почти в самые уши:
Close the city and tell the people that something's coming to call...
If you listen to fools...
The Mob Rules.
Казалось, что от его громовых раскатов комната слегка покачивается, вызывая впридачу к боли головокружение, которое ощущалось странно, как чувство, будто меня подвесили вверх ногами. О, незабвенный Степа Лиходеев! Нет, не мешал я водку с портвейном, до такого маразма мне не дойти даже после двух литров "финляндии" на троих. Одного лишь этого количества хватило на главный лиходеевский синдром - невозможность определить, где я в данный момент нахожусь.
В голове гнездилась боль всех существующих оттенков, от сдавливающей череп пиратской веревочки с узелками до гриппозной рези в глазах. На мое место бы того, кто ввел в России обычай любое дружеское общение сопровождать распитием напитков! Какая банальность - утреннее похмелье в субботу! Но что делать, если положение обязывает? Ведь скажешь, что не пьешь - не поверят. И между прочим, правильно сделают.
Каждый раз после такого дикого похмелья даешь себе обет перейти в трезвенники, с отвращением глядишь даже на пиво, но к концу следующей недели ощущения притупляются, снова собирается хорошая компания, и тут уж не удержишься... Говорили вчера, конечно, о политике. Какая гадость! Вспомнить бы, с кем и что именно? И в чьих апартаментах мне довелось провести эту ночь? Квартира не моя, иначе стена была бы справа. И цвет обоев другой - собственно, обоев вообще нет, стены выкрашены голубой краской. Я лежал на разложенном диване, покрытом одной только простыней, изжеванной и сползшей на пол. Слева от меня находилось широкое пустое место, и вторая подушка ещё хранила вмятину от чьей-то головы. Тайна номер два. Найдутся потом трусики, и останется их примерять на всех знакомых дам. Однако моя спутница этой ночи где-то поблизости - через подлокотник кресла перекинуто платье, чулок на полу, туфля... Ну, хоть нога у неё должна быть стройной. Надо же, как память отшибло... Хотя - это же моя собственная квартира! То есть не московская, и не собственная, а та, которую я снимал в Светлоярске, в Академгородке, прибыв сюда с месяц назад, чтобы освещать ход губернаторских выборов. Редакция оплатила бы и гостиницу, но мне был нужен компьютер с подключением к сети, а тут кстати по знакомству порекомендовали квартиру, хозяева которой вовремя отправились на стажировку в Штаты. Далековато, конечно, от центра, но все равно приходилось весь день мотаться по городу, а здесь был ещё один плюс: из гостиницы трудно уходить незаметно, у меня же предвыборные репортажи были только прикрытием для расследования связей главного претендента на губернаторское кресло, генерала Орла, с местной алюминиевой мафией, поэтому я старался не привлекать к своим перемещениям особого внимания.
Музыку сменил развязный голос молодого человека, который с преувеличенной бодростью, как бы подпрыгивая на ударениях, сообщил:
- Итак, это был "Блэк сэббэт", "Толпа правит". Оставайтесь с нами, слушайте "Радио Рок"!
В поле моего зрения появилась девушка, босая, в одной комбинации, со светлым потопом падавших на плечи незаколотых волос. Она подошла к музыкальному центру, милосердно убавила громкость, потом, пока я пытался вспомнить, как её зовут, обернулась ко мне и улыбнулась:
- Проснулся, наконец-то! Чего только не выдумывала, чтобы тебя разбудить! Даже водой облить собиралась!
Анжела, вот как её зовут! Господи, ну нельзя же столько пить! Совершенно боттичелиевская девушка, точь-в-точь с "Весны", да только погода за окном, не занавешенным шторами, была не очень весенняя. Ветер гнал тучи со свинцовым подбрюшьем, между которыми в узких разрывах, протянувшихся неплотными швами, проступала голубизна. Лучи солнца, на несколько мгновений освобождающегося из-под покрова, разливались по стеклу, ослепительными брызгами отскакивали от зеркальных поверхностей и жизнерадостно высвечивали запыленные углы, а потом снова наползали растрепанные облака, свет тускнел, и комнату заливала серая угрюмость.
Я приподнялся на локте, скрипнул зубами.
- Головка болит? - поинтересовалась Анжела, оглядывая мою унылую фигуру.
- Не то слово, - прошипел я сквозь зубы.
Она подошла ко мне, наклонилась, поцеловала в лоб. Я приподнялся, обхватил её руками, и она, взвизгнув, повалилась на меня. Я чувствовал ладонями под тонким шелком белья её тело, кожу, обтягивающую ребра не очень-то упитанной фигуры, а Анжела вяло барахталась, елозила по мне и бормотала с неискренним возмущением:
- Витька, перестань! Пусти меня! Кто тебе кофе делать будет?
- Черт с ним, с кофе! - я вертел головой, попадая губами в её волосы, а боль в черепе выдавливала из меня временами не то стон, не то вой.
- Хватит индульгировать! - заявила Анжела, спихивая мою руку со своего бедра. - Где твоя мужская выдержка?
- Иди ты со своим Кастанедой!
- Ну все, все! Вставай! Без пяти одиннадцать! Забыл уже про свой митинг?
На шкафу справа от меня стояли часы. Черт, она права! Сколь ни способствовала близость женского тела борьбе с похмельем, я отпустил Анжелу и, отчанно морщась от простреливающей мозг боли, вскочил и начал торопливо залезать в штаны, неуклюже прыгая на одной ноге, а другой застревая в штанине, вместо того, чтобы спокойно надеть их, сидя на кровати.
В памяти, словно под воздействием встряски, начали всплывать кое-какие подробности вчерашней пьянки. Собрались мы у Звоновых, был мой коллега Сашка Эстес из местного "Светлоярского рабочего", мы с ним и с Женькой Звоновым хлестали "финляндию", ходили за добавкой, я осторожничал, делал "отвертку", разбавляя водку апельсиновым соком, но это оказалось роковым решением - в коктейле доза не поддавалась строгому контролю, и в итоге Анжела буквально на себе тащила меня в машину, а потом везла в Академгородок. И закономерный результат - через пять минут открытие Кардиологического центра, а я тут со свирепой болью в голове никак не могу заползти в рукава рубашки.
Так и не справившись с рубашкой, я поспешил к компьютеру, включил и вошел в сеть. Первым делом, как обычно, полез в почту.
- Однако... Только её тут не хватало!
Анжела, как раз в этот момент вошедшая в комнату с чашкой в руках, спросила:
- Что такое, милый?
Поставив чашку на стол рядом с клавиатурой, она перегнулась через мое плечо к экрану, на котором красовалось послание от Ирки:
"Витька! Вылетаю 73 рейсом, сегодня. Встречай около 7 вечера. Твоя И."
- Это жена, - объяснил я, отхлебывая из чашки. - Что ей, спрашивается, тут понадобилось? Хочет на шоу полюбоваться?
- Ты что, в ссоре с ней? - спросила Анжела, ложась грудью мне на плечо. Ее волосы щекотали мою правую руку. В её голосе слышалось разочарование - предчувствие окончания нашего коротенького романа.
- Да нет... Просто время от времени не мешает отдохнуть друг от друга. И у нас так заведено, что в командировки я её с собой не беру... Спасибо за кофе, милая. Как раз то, что надо.
Голова болела все так же, но хоть эта ужасная сухость во рту немного отступила.
- Может, водочки? Или пива? - заботливо осведомилась Анжела.
- Ни, ни, - замотал я головой. - Только не это! У меня похмелье не такое, как у всех. Никакого алкоголя! Только горячий черный кофе.
- Что будешь на завтрак?
- Ничего. Некогда... и не в состоянии. Но ты съешь что-нибудь, пока я тут разбираюсь.
Она снова исчезла на кухне, а я стал просматривать новости. Столичный кризис... Комментарий... Прогноз... Босния... Азиатский кризис... Больная голова и спешка не способствовали сосредоточенности, и я быстро пропустил все это, чтобы поскорее добраться до региональных событий. О Светлоярске не было почти ничего - уже третий день подряд.
На кухне Анжела пила кофе с бутербродами. О край блюдца с пеплом опиралась дымящаяся сигарета. Моя чашка уже кончилась. Я высыпал в кружку две ложки "нескафе", залил кипятком, потом поколебался и сделал себе бутерброд с сыром. Откусил, проглотил, прислушался к ощущениям - вроде обратно не просится. За окном на фоне депрессивно-серых туч хаотично мелькали и кувыркались черные точки, похожие на поднимающиеся над костром хлопья пепла. Снегопад в конце апреля - это ещё гнуснее, чем тяжелое похмелье. Только снег успел стаять, как все заново...
Анжела поставила на стол чашку, которую держала обеими руками у рта, и усмехнулась.
- Ты чего?
- Впервые вижу тебя в таком состоянии.
- Снегопад всегда навевает на меня меланхолию, - сурово изрек я.
- Как же ты будешь исполнять свои корреспондентские обязанности? спросила она, делая затяжку и откидываясь на спинку стула. - Позволил себе расслабиться в пятницу вечером, да?
- Не шути со святым, - заявил я ещё более сурово.
Она сейчас была чертовски привлекательна, даже похмельное состояние не помешало это заметить. Она так и не оделась, и даже того незначительного количества дневного света, который проникал в окно, хватало, чтобы в её рыжеватых волосах поблескивали мелкие искорки. Интересно, любили ли мы ночью друг друга? Вся простыня сжевана, но это ничего не значит, я сплю беспокойно. Боюсь, что я её разочаровал. Но кто же знал, что эта ночь станет последней?
Познакомился я с Анжелой недавно, и вполне случайно: зайдя как-то по делам в секретариат мэрии, обнаружил там симпатичную молодую особу, которую никогда не видел раньше, через два дня расплатился за мелкую услугу шоколадкой, ещё дня через три мимоходом пригласил её пообедать со мной, а узнав из разговора, что у неё завтра день рожденья, на следующий день зашел специально и преподнес букет. Анжела нравилась мне трезвым отношением к жизни. Она прекрасно знала, что наш роман долго не продлится, и пошла на него исключительно ради развлечения, не собираясь претендовать на что-либо большее. И со мной держалась на равных, вовсе не принимая меня за столичную знаменитость, снизошедшую до ухаживаний за молоденькой дебютанткой. Но главное даже не это. Боже мой, да за одну её тонюсенькую лодыжку, которую можно обхватить двумя пальцами, за один только вид, как она утекает в туфлю, можно было отдать все на свете!
Хлебая кофе, я, конечно, обжег себе язык и небо, но время действительно поджимало. На церемонии открытия нового Кардиологического центра должен был присутствовать генерал Орел: Центр строился на деньги Светлоярского алюминиевого завода, то есть на деньги его фактического хозяина Александра Дельфинова, ближайшего союзника Орла. Ожидалось выступление генерала, последнее перед завтрашними выборами.
- Ладно, дорогуша, надо поторапливаться, - сказал я, ставя кружку. На самом деле мне больше всего хотелось лечь обратно на диван и не вставать с него часов пять. Так всегда бывает - вскочишь, и вроде жив, а потом с каждой минутой тяжелая голова все сильнее тянет к земле. В такие моменты можно возненавидеть свою профессию, даже нормальных выходных у человека нет. Как раз суббота и воскресенье - самые напряженные дни. - Оставь, оставь посуду, - поморщился я, когда Анжела захотела составить чашки в раковину. - Потом помоем. Некогда.
Тут я сообразил, что рубашка на мне до сих пор не застегнута, просто наброшена на плечи, и снова начал вползать в рукава. Оказавшись в комнате, взглянул в зеркало - лень бриться, щетина сойдет за мужественный имидж.
Голова Анжелы вынырнула из ворота платья, и она вдруг спросила:
- Почему бы тебе не позвонить жене? Пусть объяснит, зачем едет.
- Бессмысленно, - все-таки, пока Анжела у зеркала засовывала в волосы шпильки, я набрал московский номер. Долгие гудки. В Москве семь утра. Достанется мне за то, что я её разбудил! Ирка была совой, ложилась в пять утра, вставала после полудня. Но трубку никто не брал. Либо она так крепко дрыхнет...
- Пусть только попробует ревновать! - пробурчал я, кладя трубку. Сама загуляла невесть где...
Я записал в блокнот, пока не забыл, номер её рейса и время прибытия. Анжела занялась макияжем и выскочила в прихожую только тогда, когда я уже обувался. Голова моя приобрела совсем чугунную тяжесть, и, каждый раз наклоняясь, я боялся, что сейчас она перевесит и перекувырнет меня, а когда я поднимал её обратно, в глазах темнело от рези.
Квартира находилась на четвертом этаже обыкновенной пятиэтажки без лифта. Спускаясь по лестнице, я заметил в дырке почтового ящика что-то белое. Недоумевая, кто мог прислать мне письмо - или это для хозяев? - я открыл ящик. Внутри оказался сложенный вчетверо листок без конверта. Я развернул его и увидел текст, отпечатанный на лазерном принтере:
"Предупреждаем г-на Шаверникова - он должен вести себя осторожнее. Его действия зашли слишком далеко. Долинов недоволен"
Что это - угроза, предупреждение? Получать угрозы мне доводилось и раньше, но их никогда не пытались привести в исполнение. Пока я изучал записку, Анжела обогнала меня, вышла из подъезда и направилась к своей белой "оке", припаркованной у газона. Я выбежал вслед за ней на улицу. Вся масса дневного света больно ударила по глазным яблокам. За ночь сильно похолодало. Стебли жухлой травы на газоне и твердая земля между ними были присыпаны изморозью. Асфальт был ещё сухой, белесый, и падавшие на него снежинки сметались ветром к бордюру, где скапливались, как тополиный пух. Как всегда при восточном ветре, дующим над алюмзаводом, в воздухе стоял характерный запах сладковатой гари, опровергая мнение, будто металлургия алюминия - экологически чистое производство. В городе не было нужды во флюгерах; направление ветра определялось по запаху. Южный ветер приносил запах тухлых яиц с витаминного завода. Оба эти гиганта индустрии, увы, и после реформ продолжали работать, находя покупателей для своей продукции.
- Погоди! - крикнул я Анжеле, остановившейся около машины, и подбежал к ней. - Дай-ка ключи и отойди подальше.
