Читаем Когда наступает время онлайн бесплатно
Когда наступает время. Историч. ,об А. Македонском
КНИГА 1.
КОГДА НАСТУПАЕТ ВРЕМЯ.
ГЛАВА 1.
СУЗЫ.
* * *
- Там в Вавилоне… А ведь это был ты.
• * *
Птолемей тяжело поднялся по ступеням и остановился в проеме арки. Дорога через пустыню, столь долгая утомила старика, и теперь он наслаждался тенью. Он миновал просторные светлые коридоры галерей и вошел в зал в дальнем углу дворца. Македонец не был здесь долгое время, и заскучавшие воспоминания все разом опрокинулись на него, путаясь и вытесняя друг друга. Мальчик с дощечкой на перевязи и свитком чистого папируса, следовавший за стариком повсюду был готов в тот же миг записать все, что скажет фараон. Он уже открыл баночку с чернилами из сока каракатицы, что висела на поясе, как вдруг Птолемей улыбнулся и сказал:
- Иди, дружок. Сегодня мне нечего сказать тебе. Может быть позже, а пока дай старику остаться наедине со своими мыслями.
Раб поклонился, так и не выпуская изо рта тростникового пера.
- Пусть принесут неразбавленного вина! - крикнул Птолемей вдогонку.
Оставшись наедине с прошлым, Птолемей медленно прошелся по залу и остановился возле стойки с доспехами. Старая, испытанная в битвах, изломанная мечами в сражениях кираса почетно отдыхала здесь вот уже сорок лет. Рисунок на плотно склеенных между собой льняных пластинах истерся и выцвел, но тесненная огранка все еще величественно сияла золотым орнаментом. Птолемей коснулся рукой султана из конских волос на блестящем начищенном шлеме. Жесткие волоски кольнули ладонь, упруго сопротивляясь. Сколько лет минуло, а воспоминания живы! Он подумал про Македонию, и легкая зябь тронула уставшее сердце. Если раньше он верил, что, может быть, еще увидит ее, то теперь понял, что не увидит больше никогда. Врата открыты. Осталось лишь перешагнуть черту, чтобы стать прошлым.
Птолемей еще раз погладил султан, постоял немного и тяжело опустился в кресло. Голова коснулась спинки, и он, наконец, почувствовал облегчение. Вот и вся жизнь. Пронеслась, разрывая целые государства, перекраивала мир, убивала, правила, чтобы теперь еле теплиться в изношенном теле. Все, кого он знал, дерзкие, бесстрашные, великие ушли уже давно еще молодые, еще полные амбиций и страсти, а он зацепился и продолжал жить. Сражался, повелевал, правил. Кто он? Многоумный Одиссей?! Ха! Уллис, обманувший время?! Царь?! Фараон?! Сотер-спаситель (1)?! Птолемей, сын Лага, македонец по крови?! Да. И по духу тоже.
Птолемей устало закрыл глаза. Скупая слеза соскользнула, спряталась в изгибе морщин, чтобы незаметно добраться до поседевшей бороды и затеряться среди волосков. Перед глазами, сквозь блуждающие волны неясно проявилось лицо Филиппа, кристаллизуясь и обретая очертания. Громовержец, покрытый кучерявой порослью, словно катафрактарий (2) чешуей, окруженный стойким ореолом смешанных воедино запахов крепкого вина и мощного перетружденного тела. Филипп второй, царь Македонии. Бесцеремонно взойдя на трон, он был уже настоявшимся перебродившим вином, что излилось пенной лавиной. Сжав отсталую полунищую страну в мощный кулак, он заставил ее разогнуться, выплеснув волю далеко за границы. Словно дремучий полудикий варвар поднялась Македония, жестоко и нагло диктуя свои права. Перепуганные фракийцы, недоумевающие иллирийцы, растерянные греки не успели понять, как и когда Филипп жестко преклонил их, сломал и воссел Зевсом повелевать. Он как сосуд вмещал в себе бурлящую смесь противоречий. Являясь жестоким и бесстрашным воином, он в тоже время был и тонким дипломатом и интриганом. Ненавидя женщин, он обожал их. Беря жен по любви, он никогда не упускал из вида дальновидного расчета. Устаивая великолепные пиры, он после не гнушался напиться с солдатней. Беседуя с философами о возвышенном, Филипп обожал при этом самые грубые и низкие армейские скабрезности.
Обладая нюхом лисицы, македонец с детства видел в юном Птолемее благодатную глину, и с малолетства лепил из него будущего стратега. Спешно выданная за Лага мать Птолемея, скрылась в родовом дворце и тихо угасла там в молчании и скорби от позора. Лаг, будучи уже не молодым человеком старательно обходил стороной разговоры о том, что взял в жены девицу с ребенком во чреве. «Отец дал тебе имя! – грохотал Филипп, гладя по загривку коренастого мальчишку. – Я же дал тебе кровь, а кровь от крови не отступится никогда»! И как назло, словно в упрек позору матери, Птолемей совсем не походил на Лага. Широкий в кости, плотный и тяжелый, умный и настырный, он был детской копией Филиппа. Отдавая Антипатру подросшего мальчишку, Филипп рассмеялся: «Обломай у этого куста ненужные сучки! Хочу, чтоб в единый ствол пошел! И давай, не рассусоливай, вырасти мне достойную опору»! Птолемей почему-то вспомнил, как невольно отшатнулся, увидев впервые, как спружинили ноги царского коня, когда Филипп взгромоздился ему на спину весом каменной глыбы. Он жил неистово, несся, словно необузданный жеребец, и комья из-под копыт его жизни летели камнепадом на тех, кто не сумел уклониться. Да и умер македонец так же внезапно, как и жил. Стоял, приветствуя подданных, раскрыв объятья своей славе, как вдруг покосился и рухнул навзничь. Словно небесная твердь опрокинулась с высоты, сковав оцепенением все живое. Никто и не заметил сразу, как мгновением раньше подступил к нему телохранитель по имени Павсаний, перебросился парой слов с царем, а после быстро пошел прочь. Опомнились, бросились преследовать убийцу, когда тот уже вскочил на коня.
Птолемей задумался. Власть пожирает людей. Жажда ее столь велика, что, не упившись кровью, утолить невозможно. Три мощных столпа, три атланта держали ее, и она незыблемой платформой покоилась на их плечах. И теперь со смертью Филиппа эта глыба медленно клонилась, сполна черпая краями взбродившую ненависть покоренных. Два Филипповых стратега, два бывалых, переваливших шестидесятилетний рубеж титана, два мудрых полководца, Антипатр и Парменион подобно ощетинившимся львам, что скалятся, вцепившись в землю мощными лапами, защищая детеныша, встали, готовые растерзать любого, кто решит покуситься на установленный ими порядок. За грозным ревом никто не услышал голоса котенка, никто так и не смог понять, как он поднялся зверем, возвышаясь над обломками Фив и оторвав от добычи окровавленную морду, вдруг жестко и громогласно прорычал: «Я – царь Македонии Александр»! Две крови, две неуемные силы, что соединились в нем, смешались и выплеснулись редкостным сплавом мужества и безрассудства. Два полубога, два героя, Ахиллес и Геракл могли теперь узреть сквозь пелену истории, как высится в Александре живое воплощение их славы.
Птолемей вздрогнул и открыл глаза. В зале было тихо, и он невольно усмехнулся, когда мысли его обратились к древним мифам.. Херон. Старый мудрый кентавр! Кому, как не ему должен был отдать на воспитание сына царь мирмидонцев Пелей? Кто, как не он мог взрастить в маленьком Ахилессе величайшего из воинов? Кто же еще, выкармливая мальчика сырыми медвежьими печенками, мог вызвать в нем столь необузданную жажду крови и подвигов? Филипп тоже нашел своего кентавра. Мощный, тяжелый, сбитый словно каменный исполин, покрытый опалено-рыжей шерстью, Леонид взрастил из ростка царского семени и сорняков разного происхождения достойный любования урожай. Более старшему поколению, Птолемею, Клиту Черному, Филоте, Пердикке, ну и другим оставалось только удивляться, как уверенно и нагло поднимается с Александром вся эта поросль.
Птолемей подумал про старых друзей. Они были столь разные, что с трудом можно найти черты характера, сходные хотя бы отдаленно.
Филота, сын Пармениона. Пожалуй, самый противоречивый человек из всех сверстников. Утонченный, мягкий, почти изящный в мать, с аккуратными чертами лица, он становился жестким в отца, когда этого требовали обстоятельства. Спокойный, рассудительный характер позволял ему легко манипулировать людьми и обстоятельствами, а пронзительный ум и железная воля сделали его великолепным полководцем. Многие завидовали его успехам, относя их к связям его отца, но Филота лишь посмеивался над этим. Его обожали воины и друзья, он снискал уважение среди военачальников и пользовался головокружительным успехом у женщин. Отдав под командование Филоты половину войска, Александр со временем ужаснулся, сколь великая сила может в любой момент обернуться против него самого. Столь обожаемый воинами в начале персидского похода Александр со смертью Филоты впервые увидел, что уже не столь любим своим войском. Царю стоило немалых усилий удержать армию в повиновении, а назревавший бунт чуть не расколол войско в горах Арахозии.
Птолемей горько усмехнулся. Он так и не простил Александру смерти друга. Его нелюбовь к Гефестиону в свете этих событий почти переросла в скрытую неприязнь. Он вдруг вспомнил, как усердствовал сын Аминты, выстраивая для Филоты обвинения в заговоре, как горячо произнес речь Александр, поверивший в реальность угрозы, как поначалу молчал Филота, не готовый ко всему этому. Птолемей вспомнил, как ужаснулся впервые, увидев в глазах Александра гневный огонь безумства, когда тот не внял просьбам прекратить пытки Филоты. Как бы там ни было, Филота погиб зря, потянув следом клубок серьезнейших проблем. В тылу оставался Парменион, пока ничего не знающий об убийстве последнего сына.
Смерть Пармениона последовала почти сразу. Александр боялся. Боялся, что Парменион, в чьем управлении находилась Мидия, не переживет этого, и армия Александра окажется в Арахозии отрезанной от снабжения. Старому вояке повезло больше. Он не успел ничего понять, когда предательская рука вонзила нож в его ребра. Александр сполна воздал ему, отплатив за все заслуги столь чудовищным предательством. «Таков был конец Пармениона, славного как на войне, так и в мирное время. У него было много удач без царя, царю же без него не удалось совершить ни одного великого дела». (3)
Старика передернуло. Окровавленный мешок в руках Полидаманта. Птолемей помнил каждый жест: как тот развязывает тугой узел, переворачивает мешок, поднимает, встряхивает, и по полу к ногам Александра катится голова Пармениона. Царь же носком сапога поворачивает ее, чтобы лучше рассмотреть лицо. Оно спокойно. Полуоткрытые глаза хранят застывший мудрый взгляд. Они смотрят мягко, почти с отцовской любовью. Взглянув в них, Александр отскакивает с криком: «Уберите это»!
Птолемей подумал, что Парменион, пожалуй, единственный из всех мог открыто угрожать царю, то ли в силу собственного бесстрашия, то ли в силу закаленного возраста, не опасаясь нисколько, что когда-нибудь Александр не стерпит этого. Забыв, кто в младенчестве качал его на руках, Александр ни на мгновение не дрогнул, вынося старику приговор, и тем самым переступил черту, за которой терпел больше неудачи, чем славные победы. Согдиана и Бактрия так никогда и не смирились с волей царя, а Индия сразу же забыла о нем, как только он покинул ее пределы.
Александр изменился. Власть сожрала его душу. Захватывая все большие пространства Александр оторвался от своих корней. Становилось очевидным, что уже не он завоевывает Восток, а Восток завоевывает его. Трещина противоречий царя и его командиров превратилась в глубокую пропасть, и уже казалось, он не слышит их с другого края. Оставались еще те, кто мог лавировать между взрывами волн его настроения, но были и те, кто уже до крайности пресытились этим.
Клит Черный. Высокий, основательный, нахрапистый, с густой гривой жестких черный волос, толстокожий и бесцеремонный. Птолемей всегда думал, что боги создавали его, выстругивая неточенными тупыми орудиями. Высказываясь так, словно рубил с плеча, Клит напрочь был лишен дипломатичности и расчетливости. Ошалелый вояка и драчун, словно ищущий неприятностей, Клит с детства нравился Птолемею. Его сестра Лаодоника поощряла дружбу брата и сына Лага, считая, что Птолемей положительно влияет на взбалмошность Клита, хотя уже в юношеском возрасте в любовных похождениях Птолемей оказался куда более рисковым, чем Клит. Филипп тоже любил черноволосого парня за самоотверженную преданность и храбрость, и он быстро продвигался по службе, вскоре став телохранителем царя. Со смертью Филиппа Клит отдался безоговорочному служению его сыну, и все пошло своим чередом. В сражении на Гранике он едва успел спасти Александру жизнь, и с тех пор что-то надломилось в их отношениях. Уже в Месопотамии телохранитель все чаще позволял себе критику в отношении царя, и чем дальше продвигалось войско, тем глубже становились их противоречия. После смерти Пармениона Клит едва мог сдерживаться, и Александр решил отдалить его от себя, отдав в управление Согдиану. Вояка Клит! Можно ли было оскорбить тебя более?! Можно ли было еще больше уязвить рвущуюся гордость?! Бесстрашный Клит! Твою прямоту увенчала такая глупая смерть, чтобы после опорочить и доброе имя! Величие и самоуверенность Александра возрастали все более. Македонцы изнемогали, растворяясь среди варваров, которых все ближе допускал к себе царь. Лесть застлала ум, любое несогласие вызывало в нем приступы болезненного гнева. На самом краю света, в Маракандах в пьяном угаре Александр убил Клита…
Птолемей вздрогнул, словно ощутил его боль.
