Читаем Кодекс онлайн бесплатно

В «Китаянке» Годара есть момент, когда Жан-Пьер Лео рассказывает про обмотанного бинтами китайца. Тот кричит на демонстрации, показывая на копов: «Посмотрите, что эти свиньи сделали со мной!», затем разматывает бинты, но лицо не повреждено, на нем нет отметин. Друг говорил, что эта издевка над протестующими вполне в духе Годара. Я же уверена, что это лучшая метафора необратимых изменений личности. Ты выглядишь таким, как был, потому что раны находятся внутри. Все изменилось, города ушли под воду, а ты знакомо отражаешься в зеркале, хотя привычную оболочку носит кто-то другой.

– Кажется, он повернул, – сообщил Док.

– Точно.

Корвин выглядел окончательно замерзшим. Он надел модное коричневое пальто, больше похожее на пиджак.

Мужчина растаял. Я крутила головой, но грязная улица была уставлена машинами, в каждой из которой мог оказаться исчезнувший человек. Преследователями мы оказались дрянными, к тому же когда за тобой следят трое, заметить слежку нетрудно. «Объект» ничего подобного не ожидал, просто торопился убраться с мороза. Мы переглянулись, почувствовав себя глупо в роли сыщиков. Я некоторое время побродила, разглядывая машины, потому что ощущала необходимость закончить дело. Удовлетворившись силуэтами мужчины и его жены в одной из машин, мы вернулись в Мак.

Коза попросила проследить за показавшимся ей подозрительным то ли журналистом, то ли фотографом сразу после того, как тот поспешно собрался и ушел. Она часто поддавалась паранойе, но я рассудила, что лучше выгнать из группы пару невиновных людей, чем нарваться на милицию. При разговоре даже о незначительных деталях встречи все выключали телефоны, вынимали батареи, собирались в шумных местах вроде «Макдональдса» или других кафе, чтобы никто не мог подслушать.

Перед нами стояла задача провернуть репетицию акции «Охранник – друг мента». Идея простая: зайти в магазин, набрать продуктов, подобраться к кассе, делая вид, что мы случайные посетители, а по сигналу обрушить шквал еды на охранника, погребая его под селедками, тортами и манго. Олег говорил, что каждый третий здоровый мужчина в России если не мент, то охранник, а это неправильно. Идеологически акция несколько страдала, но поначалу это не слишком беспокоило. Проведение требовало кучи репетиций, поэтому мы искали «мушники», как их называли Олег с Козой, оценивали планировку, количество касс, охранников, камер, а потом совершали налеты, чтобы снять подготовительный материал. Воинство летящей мороженой рыбы и с хрустом разбивающихся яиц. Сама акция должна была занять от силы минут десять вместе с выбором продуктов, но получить удачные фотографии за несколько минут скомканного нападения невозможно, поэтому мы оттачивали навыки и работали на камеру, оставляя охранников неприкосновенными до решающего момента.

Особенно запомнилось, как снимался подготовительный этап. Мы встали у касс в крупном супермаркете и молча замахивались продуктами, повторяя действия снова и снова на глазах у недоумевающего люда. «Еще!» – командовал фотограф. «Еще!» – хмурился Вор. «Еще!» – веселилась Коза, запуская в меня яблоком. Большинство из рядовых активистов вели себя неестественно, напрягались, но Козе и Олегу было хоть бы что, они принимали позы и кидали булки в остальных с лицами пламенных борцов с капитализмом. Работники супермаркетов равнодушно наблюдали. Коза отменно швыряла рыбу и очень яростно впечатывала торты. Мои пижоны-друзья в роли неистово кидающихся едой радикалов выглядели неожиданно. Корвин с топорщившейся шевелюрой сурово сдвигал брови. Док в очках, запускающий упаковки через проход, вызывал ассоциации то ли со сбрендившим студентом, то ли с сумасшедшим доктором. Сразу вспоминалась песня «Развлекайся» группы «Наркотики»: «Зайди в магазин, кидайся едой, пусть все узнают, кто ты такой».

Сосиски, мерзлая рыба, мука, плоды, плюшки, – все это летало по-разному. За прошедшие в оледеневшей до кишок Москве несколько недель я научилась незаметно разрезать веревки на тортах, выбирать смешно выглядящие и удобные для броска продукты, метать овощи и связки сарделек, кидаться мукой, чтобы не слишком испачкаться, презирать охрану, находить камеры, воровать еду, вычленять среди обычных посетителей подставных покупателей и делать множество схожих вещей. Коза хотела быть абсолютно уверенной, что в решающий момент никто не испортит акцию, так что мы кидали и кидали, будто спортсмены под руководством тренера, – облепляли снежками изображающих охранников активистов, стоящих посреди нарисованной на снегу схеме с кассами, азартно выгребали подходящий мусор из помоек, чтобы набить руку, устраивали шоу в магазинах. Мы замерзали до одури на почти тридцатиградусном морозе и двигались петлями – от супермаркета к супермаркету, от метро до Мака, от Мака до очередного магазина. К концу срока нас тошнило от магазинов и еды.

Война звала фотографов, на месте объясняя им, что нужно делать. Многие из приглашенных ужасались, потому что буйство у касс противозаконно, а мы – проклятое хулиганье. Чувствовать себя хулиганьем было приятно. Фотографы кривились, но ради сюжета и возможности поработать с арт-группой себя превозмогали. Новичков-блогеров тоже сильно корчило, и я любила на это смотреть: как кто-то преодолевает жажду комфорта или наоборот пятится, спешно изобретая новые и новые оправдания. Олег обрабатывал какого-то неофита, Лысый прилаживал на кепку скрытую камеру, Коза пыталась починить постоянно ломающийся приемник на ноутбуке. Чевенгур моргал, Лина хохотала, Корвин курил и наблюдал. Я любила его, от этого становилось больно, но смотрела на Дока, потому что его я любила больше.

Изнутри раздирала невыносимая нежность к миру, смешанная с тоской, какая-то уитменовская жажда, страсть к жизни. Словно агонизировать в экстазе. Чтобы справиться с собой, нужно было буйство, действие, вакхические пляски. Больше огня, больше, еще больше чертового огня, хотя от него выгорают внутренности. Стоило кому-то застопориться, начать тратить время зря, как внутри начинал отсчет таймер ядерной бомбы. Я смотрела на Дока. Когда он входил в двери очередного кафе, где мы устраивали подготовку, речь окружающих становилась вязкой, звуки останавливались. Но предметы, фигуры, жесты воспринимались так, словно с картины стирали пыль, ни одна вещь не оставалась прежней. Воздух натягивался как полиэтилен, и мне хотелось прорвать его пальцами, чтобы дотронуться до укрытого пальто тела Дока. Все становилось новым, диким, свежим и ярким, как порез.

С Войной я познакомилась из-за текстов. Их первая попытка связаться оказалась неудачной: кто-то из активистов оставил предложение присоединиться, на которое я не ответила. Война набирала членов группы разными методами, уже на месте определяя, подходит человек или нет, а я была отчетливым «симпатизантом». Мне очень нравилась их дерзость, способность совершать вылазки прямо в центр зла, без страха и без стыда. Они врывались в суд, распевая дурным голосом обвинения прямо в лицо системы, приходили даже в участок, устраивая вакханалию перед теми, кто должен был их арестовать. Наглость, способность действовать на территории врага особенно привлекала потому, что крах союза НБП и либералов к тому времени был совершенно очевиден. Марши Несогласных выглядели жалкой пародией на протестное шествие. Я искала проявления политической жизни, но все варианты были тупиковыми, так что выходки Войны оказались очень кстати. Мне не нравилось, что современный арт задвигает в тень прежде такую яркую НБП, но это происходило, от фактов не отвернешься. Мы с Корвином запомнили Войну еще со времен кошек в Макдональдсе. Летящие в сторону касс животные и внешняя бессмысленность происходящего напомнили поэзию дадаистов.

Зимой 2009 я была членом питерской НБП, мутировавшей в Другую Россию, но к тому времени скорее виртуальным. После полутора лет активных маршей и горячих переживаний я испытывала разочарование. Как и многим нацболам, хотелось действия, хотелось революции, захвата, романтики, горячих пуль в сердце, подвигов, переворота лживого и надоевшего хода жизни большинства, а Лимонов держал курс на легализацию. Понять Лимонова нетрудно, он избавлялся от оттенка маргинальности, но мы любили маргинальность, а союз с либералами закончился провалом. Нацболы готовились пробивать ограждения, размахивая алыми и черными полотнищами, однако «союзники» то ругали наши флаги, то шли на отталкивающие компромиссы с властями. Азарт от участия в голосованиях, жажда живой политики и способность часами клеить стикеры ради идеи перед лицом предательства либералами поувяли. Цена политики, которую я после чтения Платона называла «искусством управлять», не выдержала проверки реальностью и резко упала. Ружья простаивали. Бывалые члены партии выражали недовольство, но смирялись перед волей Лимонова, у меня же со смирением дела обстоят плохо. До того, как предложить свою помощь только что запрещенной НБП, я наблюдала за ними много лет, и снова возвратилась на позицию наблюдателя, отправляя статьи в «Лимонку».

НБП для меня много значит, но я не люблю тупики. Были и другие причины, вызвавшие «кризис веры», хотя по первому сигналу чего-то стоящего я была готова сорваться. Однако ничего из того, что я видела, не говорило об изменениях; Лимонов все больше превращался в одинокого старого вояку, он самовлюбленно противостоял миру, который не понимал его правил. Мне же нужно было убийство царя, бомбы в фартуках, обещанные буйные девочки на вертолетах, дичь и простор. Тупой, монотонный повтор пути в уазик и обратно в план не вписывался. Нужно было стать более хитрыми и мобильными, уходя от лобовых столкновений. Моими кумирами являлись Ульрика Майнхоф[1] и Черные Пантеры[2], в голове кипели идеи о полном переформатировании государства, кулаки сжимались в желании что-то делать, так что я пыталась избежать ощущения провала, оглядываясь в поисках подмоги. Мне нужен был новый опыт, который можно применить.

Как раз тогда, в разгар выборов, Война сделала акцию «Ебись за наследника Медвежонка», вызвавшую фурор в сети. Трахающиеся в биологическом музее некрасивые люди провоцировали обывательский шок и жажду немедленной расправы. Венчал действо клоун Плуцер Сарно, держащий над групповухой плакат, словно швейцар у двери. Представить что-то более безвкусное трудно. Народ изнемогал. Секс! С беременной! Это же-увидят-дети! Участников клеймили, брызгая слюной, пытались выгнать с философского факультета, что выглядело особенно ошеломляюще. «Мы готовим не философов, а преподавателей философии», – буйствовал декан. Ну, ясное дело, «парламент – не место для дискуссий». Преподаватели философии, готовящие преподавателей философии, вызывали в голове мысли о проблеме спама.

Войну призывали казнить, посадить на кол за бесстыдство и пустить по кругу в тюрьме. Кровожадные призывы изумляли. Секс действовал как красная тряпка, ради защиты приличий спокойные на вид граждане готовы были растерзать ближнего своего, заходясь в возмущенном вопле. Олег позже говорил, что главное назначение Войны – раздражать обывателя. С этой задачей они справились великолепно: шквал осуждения, попытки свести непристойное высказывание к оценке внешности, пошлые комментарии и рассуждения о вездесущих детях, которые пострадали в результате акции так же, как и преподаватели философии, не прекращались неделями. А ведь кроме обнаженки акция имела вполне определенный посыл: это и пародия на уродливый политический процесс, и намек на традиционность, преломленную в балаганном ключе, когда люди совершают обряды плодородия во славу царя. Акция всего лишь называла вещи своими именами, свальный грех – свальным грехом, балаган – балаганом. Биологический музей как место действия тоже добавлял колорита.

Меня фотографии не шокировали, хотя я нашла «Ебись за наследника» отталкивающей, вроде Венеры из Виллендорфа. Но суть в том, что акция и должна была быть такой – отражением российской политики, проигрыша, непристойности и как раз неприкрытого бесстыдства, с которым всех прокатили. Всех отымели, все проиграли, но продолжали механически двигать бедрами под лозунги Едра, выставившего вместо Путина никому не известного карлика и хладнокровно посадившего этого мини-мы на трон. Я считала, что секс не может быть орудием политической пропаганды, потому что отвлекает внимание от любого содержания; секс профанирует политические идеи. Война считала иначе, и в данном конкретном случае их убежденность работала. Создавая скандал, они вписывали его внутрь текущего информационного поля, за счет чего групповуха становилась посланием.

Но больше интересовало другое: то, что все участники шли на изрядное насилие над собой. Многие комментаторы визжали, что акционисты просто хотят внимания, им лишь бы покрасоваться, что совершенно не соответствовало действительности. На деле совершить подобный поступок сложно, для большинства участников это было самоизнасилованием, тяжелой работой, но они это сделали, чтобы расширить границы возможного, разбить понятие о запретном. Затем похожую вещь в плане преступления общественных ограничений проделал Шиитман, устроив имитацию секса с девушкой в платочке напротив здания украинской Рады. Его акция имела другой смысл, так Шиитман протестовал против комитета по морали, но просто тоже не было. Странный способ самодрессировки, которым занималась Война, вызвал интерес. Они не получали легкого кайфа, не резвились, они воевали – и с собой в том числе.