Читаем Код бикини (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Гейн Антон Валентинович

Гейн Антон Валентинович

Код бикини

Часть первая

Глава I. Кое-что о нательной живописи.

- Добавь-ка еще горяченькой, - промурлыкала Сима, блаженно вытягиваясь в ванне. - И пузырьки вруби, будь добр.

Качнулись покрытые сугробиками мыльной пены дыньки грудей. Между ними блеснул гладкий овальный медальон. Из радужных пузырей с покатого Симиного плеча выглянула лиловая ящерица с изумрудными глазками. Ее чешуйчатый хвост, казалось, шевелился в такт водной ряби.

Алик повернул кран и нажал кнопку гидромассажа. Насос утробно заурчал, вода забурлила, ящерица скрылась из виду, и теперь над искрящейся целиной мыльной пены оставалось лишь раскрасневшееся Симино лицо. Понимающийся пар приглушал блеск хромированной арматуры ванной. Мелкие капли оседали на кафеле цвета густых сливок.

- Спасибо, дорогой, - Сима выпростала из-под мыльного одеяла маленькую крепкую руку и ласково погладила Алика по спине. На тыльной стороне ее кисти мелькнуло изображение бамбукового листа, похожего на узкий желто-зеленый серпик.

Алик опустился на пластиковую табуретку позади ванны, расставил в стороны худые джинсовые ноги и, погрузив ладони в мыльную воду, принялся разминать Симины плечи.

- С такими руками тебе надо бросать твою науку... - Сима потерлась щекой о плечо Алика.

- Еще скажи, что у меня пальцы скрипача или пианиста, - проворчал Алик. - Терпеть не могу этих пошлых сравнений.

- Мне бы это и в голову не пришло, - засмеялась Сима. - Не понимаю я этих бессмысленных занятий вроде игры на музыкальных инструментах или рыбной ловли. Подымай выше: у тебя пальцы гинеколога - чуткие, умелые. В устах женщины это высший комплимент.

- Ничего, мои руки сгодятся и физику.

- Может и сгодятся. Но как ты собираешься жить на эту вашу физическую зарплату?

- Времена меняются. Теперь у нас есть своя Силиконовая долина по типу штатовской. Прямо за кольцевой дорогой.

- Кремниевая, а не силиконовая, мистер физик. Силиконовые бывают не долины, а сиськи, понял? Вот как эти.

Сима, всколыхнув пенное покрывало, выпрямила спину и приподняла ладонями порозовевшие продолговатые груди. На них между клочьями пены стремительно летели навстречу друг другу осыпанные мелкими звездами красноголовые ласточки с четырехлистниками клевера в оранжевых клювиках. Перья на концах крыльев струились багровым пламенем.

- Вот это я понимаю - силикон, - удовлетворенно сказала Сима. - Не то что ваше вшивое Сколково. Настоящее немецкое качество. Хергештельт ин дойчланд.

- И ласточек там же накололи?

- Бог с тобой, Алик, как ты мог такое подумать? Разве ты до сих пор не знаешь моей руки? Ласточек я, конечно, сделала сама. Набивала перед зеркалом левую как правую и наоборот. В итоге все встало на свои места. Нестандартное мышление нужно не только физикам.

- А узор?

- Какой узор?

- Ну тот, который... - замялся Алик.

- Ниже пупка?

- Значительно ниже.

- Тоже сама, конечно. Любой девушке в какой-то момент становится любопытно, чем бог наградил ее в самом укромном месте. Но просто разглядывать себя в зеркале с раздвинутыми ногами мне было мало. Мне всегда нужно было сделать хотя бы один шаг дальше других.

- Похоже на кельтский орнамент. Как это у вас, у татушников называется? Плетенка?

- Много ты понимаешь. Во-первых, это не орнамент, а вензель.

- А во-вторых?

- А во-вторых, не суй свой нос куда не надо. Ты хоть и близорукий, но все же не гинеколог.

Алик поглядел на часы, вытащил пробку слива и включил душ. Мыльная пена погибала под тонкими струйками, и на Симином плече снова появилась подмигивающая лиловая ящерица. Вода постепенно уходила, и на веснушчатых Симиных лопатках показалась расплаcтавшая суставчатые крылья зубастая летучая мышь, вдоль белой, лишенной загара спины заструился многоцветными петлями чешуйчатый дракон, запорхали по бокам бабочки на ветвях сакуры, на крестце запестрел симметричный растительный узор, на приплюснутых о дно ванны ягодицах из остатков мыльной пены угрожающе нацелились раскрытые клешни скорпиона.

Алик вышел в спальню, достал из шкафа роскошный махровый халат из египетского хлопка, откинул край одеяла, взбил подушку и, переступая через разбросанные повсюду эскизы татуировок, вернулся в ванную. Сима стянула с головы резиновую шапочку с розовыми цветами и ждала Алика, смиренно сложив ладони на животе. Алик набросил ей на плечи халат и легко подхватил на руки. В спальне он положил Симу ничком на кровать и принялся растирать ее спину жестким полотенцем. Татуировки, ожив, задвигали крыльями, лапами, хвостами, замигали глазами, вспыхнули узорами цветов и орнаментов. На порозовевшей коже обозначились цепочки иероглифов и каких-то неведомых символов.

- Благодать какая, - Сима с усилием потянулась и с помощью Алика села в постели. - Каждый раз после ванны и твоего массажа я чувствую себя заново родившейся Афродитой.

- Если бы Афродита была такой же размалеванной, вряд ли оры сочли бы ее богиней.

- Именно богиней бы и сочли. Не зря в древней Греции было так много ритуальных татуировок, посвященных разным богам. Ты, Алик, лучше помолчи. Невежество прощается только женщине.

Алик снова взглянул на часы - Мила, как всегда, запаздывала. Он вздохнул и принялся прибирать Симину спальню. В обстановке комнаты не было единого стиля. Несколько старинных гобеленов в дорогих рамах зеленого дуба соседствовали с дешевой сборной мебелью из прессованных опилок. При чудовищном транжирстве на пустяки, на вещи эфемерные, Сима была скупа, когда дело касалось предметов фундаментальных, призванных служить десятки, а то и сотни лет. Вообще говоря, дело было не в скупости. Ее пугала их удручающая незыблемость, гарантированное долголетие, заведомая способность просуществовать дольше свой хозяйки.

'А как же картины и гобелены? - пытался уличить ее в отсутствии логики Алик. - Они ведь тоже из разряда вещей долговечных?' Симу, однако, мало заботила последовательность собственных силлогизмов. 'Не сравнивай большое с неизмеримым, - говорила она. - Искусство не долговечно, оно просто вечно. Не страшно сознавать, что твое существование ограничено несколькими десятилетиями. Нет смысла сравнивать миг собственной бренной жизни с вечностью искусства. Но думать о том, что твоей мебелью будут пользоваться еще несколько поколений неизвестных представителей двуногих, населяя их своей одеждой, запахами, а то и насекомыми - довольно противно. Пусть уж лучше все мое барахло вынесут в положенный богом срок вслед за мной на свалку.'

Исключение составляла лишь супердорогая немецкая кровать с водяным матрасом и системой регулируемого подогрева. При Симином прогрессирующем артрозе это было суровой необходимостью. Впрочем, для своих восьмидесяти девяти лет она чувствовала себя вполне сносно.

В прихожей раздался звонок.

- Милочка! - оживилась Сима.

На пороге возникла пухлая девушка в мокром розовом плаще.

- А вот и я! - воскликнула она и радостно засмеялась во весь рот. Сразу четыре ямочки ожили на ее обильно разрумянившихся щеках. Поднявшись на цыпочках, она чмокнула Алика в подбородок, вольно тряхнула крупно завитыми каштановыми волосами, и от нее во все стороны полетели дождевые капли.

- Что ты отряхиваешься, как собака! - проворчал Алик. - Лучше бы не опаздывала...

- Фу, какой ты грубый, - Мила надула губы и повернулась к

нему спиной. - Сними с меня плащ!

- Милочка, ты куда провалилась? - прокаркала из спальни Сима. - Меня сегодня кто-нибудь думает чаем поить?

- Бегу, Серафима Аскольдовна! - Мила, проворно переобувшись, устремилась на зов.

Алик взялся за куртку.

- Какая я тебе Серафима Аскольдовна? - услышал он Симин голос. - Бери пример с Алика - называет меня на ты и по имени и ухом не ведет. Как молодой пародист увядшую эстрадную примадонну. Вполне в духе времени. Кстати, Алик, ты уже уходишь? Оставайся на чай.

- Оставайся, оставайся, - подала из кухни голос Мила. - Все равно в такой ливень никакой дурак не будет с тобой в парке в шахматы играть.

- В шахматы? - недоуменно подняла брови Сима. - Охота же людям тратить время на подобную ерунду! Я думала, он на свидание опаздывает.

- Какие там свидания! - рассмеялась Мила, внося в спальню дымящийся поднос. - Наш мальчик занят исключительно наукой.

На пороге спальни появился рассерженный Алик.

- Кто тебя просит... - начал было он, но Сима прервала его энергичным жестом.

- Не опускайся до спора с женщиной, Алекс. Лучше докажи на деле, что ты в состоянии развлечь двух леди светским разговором.

- Шутить изволите, мадам? Где ж это видано, чтобы женщинам можно было что-то доказать? Тем более, если они леди?

- Алик, не остри, - благодушно рассмеялась Сима. - У тебя это хреново получается. Хотя местами забавно. Короче, mein Schatz, посидишь сегодня с девчонками или нет?

- Ладно, уговорили... - проворчал Алик. - Интриганки, блин.

- Ну спасибо, уважил, - Сима поудобнее устроилась в постели. Тогда, дорогой, сооруди-ка нам к чаю чего-нибудь хорошо выдержанного. А ты, Милочка, расчеши пока мои буйны кудри, битте. Сходи, голубушка, за моей любимой щеткой, не поленись.

- Как вам не больно таким дикобразом расчесываться? - Мила вернулась из ванной с овальной, похожей на растопырившего иглы ежа щеткой. - Она же голову чуть не до крови раздирает.

- Ничего ты не понимаешь, - подняла палец Сима. - Эта щеточка так мозги прочищает, что вдвое быстрее соображать начинаешь. Хотя по правде сказать, если в голове извилин нет, то никакой массаж не заставит их шевелиться...

Пока Мила расчесывала Симу, Алик залез в буфет, и на низком, напоминающем по форме почку стеклянном столике рядом с чайником появилась початая бутылка 'Камю' и нарезанный лимон.

- Симочка Аскольдовна, а как вы стали тату-художником? -

Мила подняла чайник, и дымящаяся янтарная струя потекла в полупрозрачную фарфоровую чашку.

- Издалека подъезжаешь. Хочешь себе на заднице розочку наколоть? - ухмыльнулся Алик, разливая коньяк в пузатенькие бокалы.

- Дурак ты, - надулась Мила. - Сегодня все расписные ходят. У тебя самого вон якорь на запястье. А на моем ангельском тельце пока нет ни единой точечки. Мне просто интересно, как вообще все это началось.

- Люди татуировали себя всегда, - Сима с видимым удовольствием глотнула коньяка и откинулась на подушку. - По крайней мере, во все времена существовали закрытые группы, для которых татуировки имели особое, ритуальное значение. Но время от времени мода на тату вспыхивала с особой силой и становилась общим достоянием. Я сейчас говорю не про нынешний бум, а про тот, который начался полтораста лет назад, в середине девятнадцатого века.

- Где?

- Как известно, все самое путное и самое скверное в мире всегда затевают немцы. Пусть даже и в Америке. Этого звали Мартин Хильдебрандт. Он приплыл в Нью-Йорк и открыл, как бы теперь сказали, татушный салон. Нельзя сказать, что это имело очень уж большое отношение к искусству. Просто он вовремя сообразил, как еще можно заработать на гражданской войне. Его клиентами были солдаты и матросы. Мартина не волновало, за кого они дрались - за Юг или за Север - он с усердием колол якорьки, пальмы и сисястые женские фигурки любому желающему. Но в душе он все же оставался художником и в отсутствие клиентов осваивал более сложные сюжеты. Практиковался он на своей дочери Норе, любезно предоставившей папаше в качестве холста свое немалое тело. Когда на дочурке буквально не осталось живого места, он решил показывать ее за деньги в цирке Барнума.

Как известно, разрекламировать все мало-мальски стоящее, а заодно и раздуть слона из любой мухи лучше всех умеют американцы. Мартин с Норой соорудили на скорую руку легенду о том, что она попала в плен к индейцам, и ее целый год насильно татуировали, подвешивая на дереве. Для пущего колорита они утверждали, что к ней приложил руку сам Сидящий Бык - популярнейший в те времена духовный вождь индейцев племени сиу, до последнего сражавшийся с 'белыми волками'. В итоге не Мартин, а именно Нора Хильдебрандт стала знаменитостью конца девятнадцатого века и первой американской тату-моделью.

Конечно, люди кололи изображения на коже еще до нашей эры. Однако настоящим искусством татуировку сделали не полинезийцы, которых принято считать ее прародителями, не древние египтяне, изображавшие на теле своих зверобогов и даже не ацтеки, преуспевшие в сложных ритуальных рисунках. И уж тем более - не североамериканские индейцы со своими примитивными тотемами, от которых оттолкнулся ушлый парень Хильдебрандт. Как известно, доводить начатое до совершенства лучше всех умеют японцы. Именно они владели и владеют величайшей в мире, никогда не прерывавшейся традицией татуировки. И тату-бум, начавшийся в Америке, невольно напомнил об этом всему свету. Японская татуировка стала популярной среди европейской знати. Влияния моды не избежал даже тогдашний российский император Николай Второй. Кстати, недавний наш полуправитель - тот, который это самое Сколково затеял, удивительно на него похож. Те же припухшие веки, томный олений взгляд, слабая линия губ, подбитые конским волосом плечи... Не удивлюсь, если этот любитель битлов и 'Дип перпл' в юные годы в виде протеста против респектабельного уклада профессорской семьи где-нибудь в паху выколол вульгарную грудастую красотку...

Ну да бог с ним, с Димоном. Так вот, Николай Второй, еще цесаревичем, путешествовал по миру и, приехав в Японию, страстно возжелал сделать себе настоящую ирэдзуми. Только не учел, что визита к знаменитым мастерам, таким как Хоритоси или Хоритама, в Японии надо дожидаться лет эдак пятнадцать. Там когда у мастера рождается сын, к нему сразу начинают в очередь записываться. И даже для Николая никто не стал делать исключения. Однако, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. В Оцу на него напал с саблей полоумный полицейский - потомственный самурай. Цесаревич отделался царапиной, но тем больше было возможностей для скандала. На следующий день японский император лично приехал из Токио, чтобы принести свои извинения наследнику российского престола и, уж конечно, никак не мог отказать ему в просьбе организовать без очереди визит к лучшему японскому татушнику. В результате, Николаша заполучил шикарного оранжевого дракона во всю спину. Когда о приобретении наследника узнали при дворе, среди вельмож началась повальная мода на восточные орнаменты и иероглифы на теле. Спрос был так велик, что в Петербурге открылся первый в России салон художественной татуировки.

Тату увлеклись настолько, что изобрели, как бы сегодня сказали, полную чернуху - пулеметные пули, начиненные специальными чернилами. Пробивая солдатские тела, пули наносили на кожу вокруг раны несмываемый ореол. Считая после боя трупы врагов, татуированные столь оригинальным способом, офицеры могли анализировать уровень меткости своих пулеметчиков.