Читаем Ко всем бурям лицом онлайн бесплатно

Созданная три дня спустя после Великой Октябрьской социалистической революции, Рабоче-крестьянская милиция вместе со всем советским народом прошла большой и героический путь. Оценка ее деятельности на протяжении более полувековой истории четко выражена в названии предлагаемой читателю книги А. Трофимова «Ко всем бурям лицом». Никакие невзгоды, лишения, трудности, выпавшие на долю советской милиции, не могли сломить ее воли, мужества, поколебать у ее людей веру в правое дело.

Книга А. Трофимова не претендует на полное освещение истории Свердловской милиции, вместе с тем дает представление о том, чем была и чем стала эта милиция. Автором изучены архивные материалы, он вел переписку и встречался со многими людьми, которые начинали свою службу в первые годы Советской власти. Все это позволило проследить боевой путь милицейских формирований, начиная с 1917 года, и увлекательно рассказать о мужестве, отваге, профессиональном мастерстве их сотрудников, о том, как вместе с молодым Советским государством мужала и крепла Свердловская милиция.

Петр Савотин, Федор Заразилов, Федор Худышкин... С ними, организаторами милиции на Урале, читателя знакомят уже первые страницы книги. Один «по собственному почину» разрабатывает структуру подразделений губернской милиции, другой учится сам и учит других мастерству советского сыщика, третий отважно громит притоны екатеринбургского жулья. Этим, еще сравнительно молодым людям, присущи и чрезмерно приподнятая романтика, и подражание популярным литературным героям, и обидная нехватка профессиональных знаний и навыков, но они крепки и цельны, они — образец беззаветной преданности делу революции, делу искоренения любого зла, мешающего молодой Советской Республике спокойно жить и плодотворно работать.

В последующих рассказах, хронологически связывающих становление и рост Свердловской милиции как одного из органов государственной власти, читатель может проследить за качественным изменением ее кадров — сотрудников угрозыска, следователей, криминалистов и работников других служб. «Наган без шомпола», «Шла война», «Демьянов Барс», «409 рубинов» и другие остро сюжетные и занимательные главы, как вехи, ведут читателя к сегодняшнему дню, знакомят со сложной, разнообразной, а порой и опасной работой милиции, вооруженной новейшей криминалистической техникой и совершенными формами борьбы с преступностью; с работой, которая затрагивает интересы сотен тысяч людей и проходит в постоянном общении с народом. Заключительные главы показывают подлинное лицо современной милиции, призванной верно и добросовестно служить народу.

«Ко всем бурям лицом» — повествование о прошлом и настоящем Свердловской милиции, познавательное и одинаково интересное для любого круга читателей.

Старый номер «Уральского рабочего», которым был застлан стол, выполнял сразу несколько функций: заменял дефицитное стекло, под которое можно положить несрочные бумаги, снабжал посетителей обрывками для «козьих ножек» и нес некоторую идеологическую нагрузку. Начальник губернской милиции Петр Григорьевич Савотин всякий раз, когда сердито вертел ручку телефонного аппарата, перечитывал заметку с успокаивающим заголовком: «Екатеринбург будет иметь новую телефонную станцию».

И сейчас, потянувшись к дребезжащему аппарату, Петр Григорьевич, прищурившись, нацелил очки с толстыми стеклами на текст, пощаженный курильщиками.

— Это ты, Федор? Что случилось? — спросил Савотин, с трудом узнавая мягкий, женственный голос начальника уголовного розыска Федора Заразилова. Голос этот и под стать ему внешность двадцатипятилетнего красавца позволяли Федору производить по долгу службы такие операции, о которых потом рассказывали были и небылицы. Но бесспорной правдой было то, что Заразилов, конник-красногвардеец в прошлом, не боялся ни бога, ни дьявола.

Нередко знакомый парикмахер из гостиницы «Пале-Рояль» его сходство с «дамским сословием» доводил до кондиции, и начальник губернского уголовного розыска под видом какой-нибудь разбитной Маруси пробирался в «малины» екатеринбургского жулья. Позже эти притоны под корень выводились милицией и ЧК.

Теперь в голос Заразилова вкралась взволнованная хрипотца.

— В Невьянске. Двенадцать человек. Всех вырезали. Даже ребятишек не пожалели, язви их в душу.

— Что решил?

— Немедленно еду. Возьму Степшу Спиценко да Колю Захарова.

— Не рано ли им? Может, с Худышкиным лучше?

— Худышкин и здесь нужен. Вот насчет транспорта кого-нибудь побеспокойте.

— Я сейчас к тебе. Обмозгуем.

Петр Григорьевич положил трубку и покрутил ручку телефона.

— Вокзал? Начальник губмилиции Савотин говорит. Посмотрите, что у вас ожидается в сторону Невьянска. Безразлично — товарняк, дрезина... Для начальника УГРО.

День только начинался. Савотин вышел из особняка, свернул влево и, пугая раскрылившимися полами шинели страдающих бессонницей нэпманов, широко зашагал на угол Главного проспекта и Колобовской улицы[1], где в длинном двухэтажном здании обосновался уголовный розыск. Козырнув часовому, Петр Григорьевич вбежал на второй этаж.

Федор Заразилов сидел в своем кабинете. У него мягкие черты лица, светлые, чуть вьющиеся волосы. Не требовалось острого воображения, чтобы повязать его красной косыночкой и увидеть этакую комиссаршу из агитпропа. Кожаная куртка и галифе, заправленные в жесткие краги, не портили, а дополняли этот образ.

Не вставая со стула, Федор протянул руку с телефонограммой. Савотин снял фуражку, протер очки, присел рядом.

Это было уже второе сообщение об убийстве в Тагильском уезде. 2 ноября в пяти верстах от Невьянска найден труп гражданина Клестова. Убит в упор из нагана. Грабители завладели рыжим мерином, запряженным в телегу, бочкой керосина, тремя мешками муки и тюком мануфактуры. Теперь вырезана вся семья Павла Кондюрина. Налетчики вывезли различного товара на 882 тысячи червонцев банкнотами Госбанка. Как и в первом случае, они воспользовались подводой пострадавшего. На этот раз серой кобылицей, запряженной в рыдван.

— Федор, а это работа не Пашки Ренке?

— Нет. Курчавый взят третьего при облаве в Тагиле. Клестов, может, и на его совести, а вот эти двенадцать...

— Да-а... Патология чисто ренковская. С таким изуверством работает его банда.

— Похоже, Петр Григорьевич. Если не сам Ренке, то его компания. На месте разберусь.

Кто такой Павел Кондюрин? Нэпман, торгующий по третьему разряду. Начиная дело, он пристроил к своей избе деревянный сруб с откидным прилавком на улице. Но коммерция захромала на обе ноги. Дом стоял на окраине, и покупатели были здесь редкие гости.

Тогда Кондюрин снял лавку на Торговой площади Невьянска. В 8 утра привозил сюда товар, а вечером, свернув все в рогожные тюки, возвращался обратно. Дело сразу пошло на лад, особенно после полученного дозволения брать мануфактуру в кредит на базах Егорьевско-Раменского государственного хлопчатобумажного треста и текстильного синдиката в Екатеринбурге.

Борода Кондюрина распушилась, туже стали застегиваться жилетные пуговицы. В комнатах нельзя было пройти, не задев сундуков с певучими врезными замками. Эти хранилища, обитые жестяными полосками и пахнущие нафталином, пополнялись гарусными, с блестками, платьями, шубами с выхухолевыми воротниками, касторовыми пальто, папахами из барсука, кружевными накидками. А сейчас ничего не было — ни богатства, ни людей, которым оно предназначалось.

Расследованием преступления занимались следователь Невьянской прокуратуры Петр Иовлев, инспектор Екатеринбургского уголовного розыска Степан Спиценко и совсем юный, вихрастый агент Коля Захаров. Возглавлял опергруппу Федор Григорьевич Заразилов. Он и подводил итоги вечером 12 ноября.

Заразилов стоял, прислонившись спиной к русской печке. Следователь Иовлев, пожилой, тучный, с голым черепом, возился у самовара. Спиценко и Захаров сидели на лавке, осунувшиеся, немного ошалелые от всего, что пришлось увидеть и услышать за этот день. Глядя на Иовлева, обыденно готовящего чаепитие, Коля Захаров с трудом сдерживал подступающую к горлу тошноту. Какой тут к черту чай, когда за стеной, в холодном чулане, лежат двенадцать трупов!

Заразилов понимал состояние молодых друзей, но вида не подавал.

— Ну-с, что мы имеем? А имеем мы вот какую картину. В банде было два или три человека. Приехали на телеге с колесами на железном ходу. Надо полагать, что Кондюрины знали их раньше. В семьях, где сундуки набиты добром, незнакомцев просто так не пускают. А женщины ворота открыли. И подводу во двор ввели, и лошадь накормили, и гостям самовар вскипятили. Вот этот самый, с которым наш уважаемый следователь возится. Скоро у тебя, Петр Капитонович?

— Посвистывает уже. Заварки вот нету.

— А ты поищи в горке. Неуж у купца не найдется? Ну, попили они чаю и послали тринадцатилетнюю Алевтину за хозяевами. «Скажи, что приехали дом покупать». О том, что Кондюрин новые хоромы строит неподалеку от торговой площади, весь Невьянск знает. До торговой площади три с половиной версты, да столько же обратно. Лавку закрыть, товар погрузить не менее получаса надо. Хватит, чтобы с женщинами и детишками расправиться, сундуки очистить?

Захаров и Спиценко согласно кивнули.

— Так они и сделали, язви их. А потом? Что потом было? Скажи вот ты, Коля.

Коля Захаров отогнал позорные для сотрудников УГРО думы о трупах и ответил:

— Потом приехали отец и сын Кондюрины. Ввели подводу с тюками товара во двор...

Иовлев оторвался от самовара, по-птичьи склонил лысую голову:

— Почему ты решил, что именно так было? Может, банда нагрянула, когда дома все находились?

— Ничего подобного! След кондюринского рыдвана проходит по следу бандитских колес. Да и девчонку видели, как она прибегала звать отца.

Иовлев на это возражение ничего не ответил и снова стал дуть в щелястый поддон самовара, откуда выпорхнул пепел и усеял столешницу. Заразилов одобрительно хмыкнул в сторону подчиненных и кивнул Коле Захарову, мол, продолжай.

— Ввели подводу. Старик хотел распрягать. Видели, у него и сейчас рукавицы за пазухой? Но тут его стукнули железной занозой по голове. А Павла Кондюрина не сразу убили. Деньги требовали. У него вон все руки кинжалом изрезаны. Пытали. А девчонка, наверно, бежать удумала. Догнали — и лопатой.

— Верно мыслишь, Степша. Но какие деньги? Дневную выручку? Это не так много, чтобы на мокрое дело пойти.

Степша расстегнул клапан кармана, вынул какие-то бумажки и, заглядывая в них, сказал:

— Павел Кондюрин характеризуется в банке очень аккуратным плательщиком. Срок его векселей истекал двенадцатого...

Заразилов продолжил его мысль:

— Двенадцатого понедельник. Значит, наличные деньги для уплаты по векселям Кондюрин должен был иметь в субботу. В субботу его и ухлопали. Могли преступники знать об истечении сроков уплаты?

Степан Спиценко ответил:

— Да, утром десятого в банк приходил гражданин, интересовался у служащего этими сроками. Сказал, что должен двенадцать тысяч червонцев Кондюрину, который требует вернуть их. Если Кондюрину рано платить по векселям, то он, этот гражданин, погодит отдавать...

— И этот гражданин, — перебил Заразилов, — был одет... Ведь ты догадался, Степша, спросить, как он был одет? И тебе служащий банка сказал, что должник Кондюрина одет в синюю суконную поддевку, а на голове — лохматая шапка из волчатины.

Спиценко заморгал глазами.

— Я спросил. Именно так и сказали — в волчьей шапке. Но вы-то откуда знаете?

— Я не знаю. Я только подумал. И вот почему. Жертвы связаны новым ламповым фитилем. Я прогулялся по торговым лабазам и познакомился с некой начинающей коммерсанткой Марфой Шарафутдиновой. Утром она продала четыре аршина тесьмы. У остальных торговцев или нет такого товару, или не продали ни вершка. Запомнить поддевку и шапку покупателя, который берет черт-те сколько лампового фитиля, не так уж трудно.

Федор Заразилов, сверкнув темными лукавыми глазами, добавил:

— Мало того, я еще знаю, что у этого человека не было одного переднего зуба.

— Марфа сказала?

— Нет. Она сказала, что кроме фитиля, он купил пачку папирос «Ада». Вот окурок такой папиросы. Я его подобрал здесь, у крыльца. Видишь, вмятины от зубов? По краям вдавлено, а посередине — нет.

Степша усомнился:

— Может, как-то получилось по-другому? Может, зубы все есть?

— Ну и черт с ним, — миролюбиво согласился Заразилов.

Петр Иовлев проговорил:

— Шер-рлоки...

— А что, что? — заегозил Коля Захаров. — Разве не надо? Я вот тоже. Я вот знаю, что один был обут в сапоги с косой колодкой номер двадцать семь. Под навесом, где девчонка убита, след есть. Ведь надо, Федор?

— Да, надо. В нашем деле все надо, Коля... Тем более, что такой след обнаружен и около трупа Клестова, застреленного второго ноября. Итак, подведем итоги. Бандитов было двое или трое. Один в синей поддевке и волчьей шапке. У второго сапоги с косой колодкой номер двадцать семь. Приехали на телеге. Лошадь, надо полагать, та самая, которую взяли у Клестова, — рыжий мерин. Теперь у них еще и рыдван с серой кондюринской кобылицей. Будем искать. Будем искать волчью шапку, рыжего мерина, суконные тулупы, платья с блестками...

Дверь обита железом, в ней на высоте человеческого роста — квадратное оконце размером в ладонь, прикрытое прутьями решетки. К косяку и двери прибиты две железные скобы, охваченные дужкой увесистого замка.

Андрей Шашуков, двадцатилетий милиционер, почти неотрывно смотрел на зарешеченный квадратик и внутренне вздрагивал, когда в нем появлялись два голубых жгучих глаза. Вот и опять они выставились. Пересиливая робость, Андрей пристукнул прикладом винтовки в стертые половицы исправдомовского коридора, со всей строгостью, на которую был способен, приказал:

— Эй, ты, убери гляделки, не то штыком пырну.

Арестованный укоризненно произнес:

— Ах, как это жестоко, дружочек. Здесь же темно, крысы бегают...

— Поговори вот еще...

Андрей Шашуков, когда его назначили охранять двух убийц, содержащихся в исправдоме № 8, готовился к встрече со звероподобными дядьками: и рост — головой в потолок, и черная тряпица — наискось по глазу, и нечесаные бороды. А оказалось — мужики, как мужики. Этот курчавый, с голубыми глазами, вообще черт знает что. Господинчик. Чуть старше его, Шашукова. А голос... Запоет — артист да и только!..

Отогнав голубоглазого от двери, Андрей нащупал бумажку в кармане штанов, поднес к глазам. На круглом, простодушном лице его появилась ухмылка.

— И фамилии-то... Николай Зось, Павел Ренке... Не иначе из буржуев. Ишь, опять горло дерет.

Из камеры доносился приятный, хорошо поставленный альт Ренке: