Читаем Книга томления онлайн бесплатно

Leonard Cohen

BOOK OF LONGING

Copyright © 2006, Leonard Cohen

All rights reserved

Перевод с английского Максима Немцова

До гор не доехать

Тело без сил

Живу на таблетках

Б-же спаси

В лад из тартарары

Лежит мой маршрут

Телегу хандры

Мне страсти влекут

Я лебедем плыл

На дно камнем шел

Но время забыло

Позорный мой столб

Страница лыса

Тушь – жидкая мгла

Дню не написать

То, что полночь смогла

Но воет мой зверь

Мой страж огорчен

Нельзя мне теперь

Жалеть ни о чем

Всё чем быть не мечтал я

Кто-то возьмет

И мое сердце станет

Безлично ее

Она шагнет на тропу

И оценит мой риск

Свобода сквозит

Где моя воля вдрызг

На миг судьбы столкнутся

И попробуй замерь –

Бесконечность зависла

И распахнута дверь

Чтобы кто-то как ты

Ее позже родил

И продолжит она

Что никто не творил

Искать она станет

Когда приплывет

Так вот ей – томленье

И книга ей – вот

Немного погодя

Не можешь понять

Не хватает ли

Женщины

Или нужна

Сигарета

А потом

Ночь ли

День

Вдруг

Понимаешь

Пора

Одеваешься

Едешь домой

Закуриваешь

Женишься

Послушав Моцарта

(что я делал часто)

Я всегда

Таскал пианино

Вверх и вниз

По Лысой горе

И не просто

Клавишные

А рояль

В натуральную величину

Отлитый в цементе

И вот теперь умираю

А не жалею

Ни о едином шаге

Роси утомился

и на кровати спит

Он жил вместе с живыми

@ и с мертвыми лежит

Но вот попить желает

@ (чудес тут полон дом)

Воюет он с войною

@ и с миром бьется он

Сидит он в тронной зале –

@ Исконное Лицо[4] –

и с Ничто сражается,

@ в чем Что-То молодцом

Желудок его счастлив

@ С ним чернослив в ладу

Никто в Рай не подымется

@ и никого в Аду

Я переписывался с неким знаменитым ребе,

но мой учитель приметил одно мое письмо

и заставил смолкнуть.

«Уважаемый ребе, – написал я ему в последний раз, —

у меня нет полномочий или понимания,

чтобы об этом говорить.

Я просто выделывался.

Простите меня, пожалуйста.

Ваш еврейский брат,

Дзикан Элиэзер»[5].

И ты б запел

окажись в

таком вот месте

Не тревожился бы

дотягиваешь ли

до Рея Чарлза иль Эдит Пиаф

Ты пел бы

Ты бы пел

не для себя

а сделать чтоб себя

из старой пищи

гниющей в кишках астрала

и безлюбого стука

дыханья своего

Ты б стал певцом

скорее чем

возненавидел чары соперника

и ты б запел, дорогуша

ты б тоже запел

Не торопись гневаться,

соня.

Не расходуй гнев в мятежах.

Не путай его с идеями.

Черт не даст мне сказать,

лишь позволит намекнуть,

что ты раб,

страданье твое – намеренная политика

тех, в чьем рабстве ты маешься,

и кого питает

твое несчастье.

Зверства там,

а тут внутренний паралич –

Доволен сделкой получше?

Ты придавлен.

Тебя откармливают на боль.

Черт затыкает мне рот.

Я говорю с тобой,

«друг моей накарябанной жизни».

Тебя не покорили те,

кто умеет покорять незримо.

Занавески так красиво колышутся,

кружевные шторки некой

милой старой интрижки:

Черт подбивает меня

отвернуться и тебя не тревожить.

Значит, я должен сказать побыстрей:

Кто б ни был у тебя в жизни,

те, кто тебе вредят,

те, кто тебе помогают;

кого ты знаешь

и кого не знаешь –

спусти их с крюка,

помоги им слезть с крюка.

Признай, что крюк есть.

Ты слушаешь Радио Сопротивление.

Когда пью

скотч за $300

с Роси

он утоляет любую жажду

К устам моим подступает песня

со мной возлегает женщина

и всякое желанье

в его слюнявых челюстях

Хватит, кричу я, хватит

но Роси вновь подливает мне

и сжирают меня новые страсти

новые аппетиты

Например

проваливаюсь в тюльпан

(и не достигаю дна)

или мчу сквозь ночь

в потном соитии

с кем-то примерно вдвое крупнее

Большой Медведицы

Когда ем с Роси мясо

четвероногие

больше не плачут

а двуногие

не пытаются улететь

и изможденный лосось

возвращается домой мне в руку

а волк Роси

грызя порванную свою цепь

производит шумиху

в хижине

тем что ко всем ластится

Когда мы с Роси лопаем

и привольно течет «Баллантайн»

сосны втискиваются мне в грудь

громады скучных седых валунов

Лысой горы

вползают мне в сердце

и все наедаются

вкусным салом

и белым сырным попкорном

или чего там еще

хотелось им все эти годы.

лучше тьмы

ложная тьма

обманом вынуждает

тебя обжиматься

с чьей-то древней

кузиной

лучше банков

ложные банки

где меняешь все

свои дикие деньги на

законные платежные средства

лучше кофе

синий кофе

какой пьешь в

своей последней ванне

или ждешь иногда

чтобы сняли

тебе ботинки

лучше стихов

мои стихи

что повествуют

обо всем что

красиво и

величаво, но сами по

себе ни то и ни другое

лучше безудержного

втайне безудержный

вроде того когда я во

тьме

стоянки

с новой змеей

лучше искусства

мерзость искусства

что лучше писаний

показывает до

чего крохотно

твое развитие

лучше тьмы

та тьма что

чернильнее, обширней

глубже

и зловеще охлаждена

полна пещер

и ярких тоннелей

где возникает

манящая покойная родня

и прочие атрибуты

религии

лучше любви

уубофь

что утонченней

исключительно эротична

крохотные безмятежные люди

с громадными половыми органами

но легче мысли

удобно расположенные

на ресничке тумана

и неумолимо живущие

и добра наживающие

стряпая, садовничая

и растя детишек

лучше моей матери

твоя мать

кто до сих пор жива

а вот моя

уже не жива

но что я говорю!

прости меня мать

лучше меня

ты

добрее меня

ты

милее умнее быстрее

ты ты ты

прелестней меня

сильнее меня

одиночей меня

я желаю

узнать тебя

лучше и лучше

Я выбрил голову

Надел облаченье

Я сплю в углу хижины

на горе в шестьдесят пять сотен футов

Тут уныло

Не нужна мне только

расческа

Эта ничего не требующая любовь,

какую наши шаткие рожденья

нам обеспечили –

Тебе в твоем поколении,

Мне в моем.

Я не тот, кого

ты ищешь.

Ты не та, кого

я перестал искать.

Как славно время

избавляется от нас,

пока идем мы рука об руку

по Мосту Подробностей:

Твой черед рубить.

Мой стряпать.

Твой черед умирать за любовь.

Мой черед воскресать.

Стив Сэнфилд[6] – великий мастер хайку.

Он живет в деревне с Сэрой,

своей красивой женой,

и пишет о мелочах,

представляющих собой всё.

Кёдзан Дзёсю Роси,

кто привел сотни монахов

к полному пробужденью,

разбирается с одновременным

расширеньем и сжатием

мироздания.

Я ж лопочу без умолку

о благородной молодой женщине,

что расстегнула на себе джинсы

на переднем сиденье моего «джипа»

и дала мне коснуться

источника жизни,

поскольку я был от него так далек.

Должен сказать вам, друзья,

моя писанина мне предпочтительней.

Толком никогда не понимал

что он говорит

но то и дело ловлю

себя на том что

лаю с собакой

или гнусь с ирисами

или помогаю по мелочи

как-нибудь иначе

У моего лекарства

Множество контрастных вкусов.

Увлекшись ими или озадаченный

Разницей меж ними,

Пациент забывает страдать.

У Сущности

нет апорий –

дескать «Убий»

иль «Не убий»

пока ж я суть

не изучил –

в ум новичка

себе вдолбил:

мой Первый Долг есть

«Не убий»

Когда можно втиснуть лицо

куда нужно

и дышать с трудом,

пока она низводит рьяные пальцы

раскрыть себя,

помочь мне полным ртом

приникнуть к ее алчбе,

к ее самому сокровенному голоду, —

с чего б желать мне просветленья?

Не проморгал ли я чего?

Забыт ли мной комар минувших дней

или голодный дух грядущих?

Когда можно бродить по этой горке с ножом в спине

от перебора выпитого «Шато Латур»

и сердцем наплескать в долину

@ огней Кагуаса

и стыть от страха, если сторожевой пес

пуская слюни, выступает из кустов

и не желает меня узнавать

и вот мы такие, да, сбитые с толку

мол, кому кого первым убить –

и я дрыг и он дрыг,

и он дёрг и я дёрг,

с чего мне желать просветленья?

Не проморгал ли я чего?

Какой-то мир не удалось мне объять?

Какую-то кость не украл я?

Когда Иисус любит меня так, что кровь

@ у него из сердца хлещет,

а я взбираюсь по железной лесенке

в дыру у него груди,

что растравлена горем размером с Китай,

и вступаю в святая святых в белых одеждах

и заклинаю, взываю:

«Только не этого, Владыка. Его не надо, Владыка.

@ @ Умоляю, Владыка».

И гляжу Его глазами,

как вновь на беспомощных срут

и нежный румяный сосок человечества

стиснут щипцами

власти, силы и денег –

чего ради желать просветленья?

Я таракана какого-то не сумел распознать?

Какую-то гниду в жиже моего величья?

Когда «мужчины неумны, а женщины полоумны»[7],

и все спят в Сан-Хуане и Кагуасе,

и все влюблены, не считая меня,

и у всех есть религия и дружочек,

и титанический талант к одиночеству –

Когда можно провести мяч по всем вселенным

и раздеть женщину не касаясь ее

и быть на побегушках у своей мочи

@ и предлагать свои исполинские серебряные

@ @ плечи

малявке-луне –

Когда сердце мое, как обычно, разбито

чьей-то недолговечной красой

и замыслы один за другим –

тают они, как царства без своей письменности,

и, чу, пыхчу я

к станции несравненного

@ уединенья Сахары

и взбиваю воздух в сумрачный кокон

забвенья непринужденного –

зачем мне дрожать на алтаре просветленья?

с чего б улыбаться мне вечно?

Будильник меня поднял в 2:30 ночи:

натянул облачение

кимоно и хакама

скроенные по костюму

лучника XII века:

поверх всего этого корома

плотное верхнее одеянье

с невозможно обширными рукавами:

поверх – руксу

нечто вроде лоскутного слюнявчика

куда вставлен диск из слоновой кости:

и наконец четырехфутовый

змеящийся пояс

что завязывается огромным красивым узлом

напоминающим плетеную халу

и покрывает низ руксу:

в общем и целом

фунтов 20 одежды

которую я надеваю быстро

в 2:30 ночи

поверх непомерного своего стояка

Я спустился с горы

после многих лет обучения

и строгой практики.

Облаченье свое оставил висеть на колышке

в старой хижине

где так долго сидел

а спал так мало.

Я наконец понял

что дара нет у меня

к Духовным Материям.

«Спасибо, Возлюбленный»

слышимо возопило мое сердце

когда я влился в поток машин

по Автостраде Санта-Моники

на запад к Л.-А.

Сколько-то людей

(кое-кто из них практикует)

начали задавать мне сердитые вопросы

об Окончательной Действительности.

Предполагаю, всё потому

что им не нравится видеть

как старый Дзикан курит.

Уважаемый Роси.

Мне жаль, что не могу

сейчас вам помочь, поскольку

повстречал эту женщину.

Простите, молю, мое

себялюбие.

Шлю вам

Приветы в ваш День рождения,

глубокую приязнь и

почтение.

Дзикан

никчемный монах

склоняет голову

Потом случилось много чего. Меня стукнул по голове атеист. Я так и не вернул себе уверенности. До сего дня меня пугают малейшие мелочи. В рану вселилась старая Матушка Хаббард[8] и произвела на свет свое потомство. Много лет голова у меня была зашнурована. Я делал вид, будто всем помогаю.

Я протрезвел. Справился со своим страданьем. Возникли сосны, серые горы, туманные просторы ранним утром, люди с интересными жизнями. Б-же, твоя жизнь интересна, не прекращал повторять я. Никогда не переставал качать головой в компанейском неверии.

Я столько хочу вам рассказать. Удачливее человека нет на свете. Я научился свежевать кролика очень немногими взрезами и многими тяжкими трудами. Пасха – мое главное время года. Все сходит одним взмахом, набиваешь «клинексами» и продаешь.

Субботняя ночь и впрямь, как говорят, «одинокая ночь всей недели»[9]. Я принимаюсь за дело с радио и несколькими клубками бечевки – вдруг мне придется что-нибудь подвязать. Выстуживаю хижину и радуюсь своей удаче. Порой на своей мерзкой влажной нити спускается паук и угрожает моему с трудом заработанному безразличию.

Моим советом дорожат. К примеру, не ссыте на крупную сосновую шишку. Она может оказаться не шишкой. Если не уверены в том, какие пауки ядовиты, убивайте всех. Косиножка не настоящий паук: вообще-то он принадлежит к преступной семье Сератонио. Хоть насекомые и дорожат своими жизнями, и пусть даже их неуклонное прилежание – пример всем нам, их редко навещает мысль о смерти, а когда они о ней задумываются, мысль эта не сопровождается могучими эмоциями, как это бывает у нас с вами. Они едва ли различают жизнь и смерть. В этом смысле они как мистики, и, как мистики, многие ядовиты. Трудно заниматься любовью с насекомым, особенно если вы хорошенько оснащены. По моему же собственному опыту, ни единое насекомое никогда не жаловалось. Если не уверены в том, какие мистики ядовиты, лучше всего убить того, на которого наткнешься, посредством удара в голову при помощи молотка, или ботинка, или крупного старого овоща, вроде окаменевшей гигантской редьки дайкон.

Когда было мне лет пятнадцать,

следом за красивой девушкой я подался

в Коммунистическую партию Канады.

Проводились тайные сходки,

и на тебя орали,

если на минуту опаздывал.

Мы изучали Акт Маккэррена[10],

принятый прихвостнями в Вашингтоне,

и Закон Навесного Замка[11],

принятый их лакеями в колонизированном Квебеке;

и мне говорили всякую мерзкую срань

о моей семье

и о том, как нам достались деньги.

Им хотелось ниспровергнуть

страну, которую я любил

(и служил ей – морским скаутом).

И даже хорошие люди,

желавшие перемен,

тоже их ненавидели

и называли социальными фашистами.

У них имелись виды на преступников,

вроде моих дядьев и тетушек,

и у них были планы даже

на мою бедную мамочку,

улизнувшую из Литвы

с двумя морожеными яблоками

и косынкой, полной монопольных денег[12].

К той девушке меня и близко не подпустили,

и сама девушка меня к той девушке близко не

@ подпустила.

Она все хорошела и хорошела,

пока не вышла замуж за юриста

и сама не стала социальной фашисткой

и, скорее всего, тоже преступницей.

Но я восхищался коммунистами

за их упрямую преданность

чему-то совсем неправильному.

Через много лет я обнаружил

и что-то сопоставимое для себя:

влился в крошечную банду стальноскулых фанатиков,

считавших себя

морской пехотой духовного мира.

Только дайте нам время:

Мы высадим этот десант

на Другом Берегу.

Мы захватим этот плацдарм

на Другом Берегу.

¹ Голова монаха

² Проба художника

Ну все

Не помчусь за тобой

Прилягу на полчасика

Ну все

Не прильну ртом

к твоей памяти

Не стану больше тереться лицом о нее

А зевну

Потянусь

Суну вязальную спицу

себе в нос

и выткну свой мозг

Не хочу тебя любить

весь остаток моих дней

Хочу чтоб твоя кожа

слезла с моей кожи

Чтоб мой зажим

разжал твой зажим

Я не желаю жить

с вываленным языком

и с еще одной сальной песенкой

там где место

моей бейсбольной бите

Ну все

Теперь я стану спать дорогуша

Не старайся меня остановить

Я намерен заснуть

Лицо у меня будет гладким

и я намерен пускать слюни

Я буду спать

любишь ты меня или нет

Ну все

Новый Мировой Порядок

морщин и вони изо рта

Уже не будет

так как было прежде

вылизывать тебя

с закрытыми глазами

надеясь что ты не встанешь

и не уйдешь

А будет нечто иное

Кое-что похуже

Кое-что глупее

Кое-что вот такое

но покороче

Прижми меня крепче

и расскажи каков мир

Я не хочу наружу глядеть

Хочу полагаться на глаза твои

и твои губы

Не хочу ничего ощущать

кроме твоей руки

на старом голом бампере

Не желаю я чувствовать ничего больше

Если любишь мертвые скалы

и громадные грубые сосны

Ладно и мне они нравятся

Расскажи мне красиво

ли шумит ветер

Я закрою глаза и улыбнусь

Расскажи доброе ли утро

или же ясное

Расскажи что за хуйня

с этим утром

и я поверю

И пускай собака

прекратит выть и гавкать

Тут не Китай

никто ее не сожрет

Ладно иди если надо

Я сотворю мирозданье

сам

Пусть все оно ко мне прилипнет

всякая хмурая хвойная шишка