Читаем Книга о королеве онлайн бесплатно

Клянусь: уразуметь невмочь,

Как не погибну! День и ночь

Вотще и втуне кличу сон!

И, бодрствованьем изнурен,

Не примечаю, что и как

Творится вкруг; полночный мрак

И свет полдневный наравне

Все чувства притупляют мне.

Я ни восторгов, ни скорбей

Не знаю больше, хоть убей;

Сражен бессонницей, живу,

Готовый бредить наяву;

И чудится, сойду с ума,

Коль не придет ко мне дрема.

Отколь сия взялась невзгода?

Вы сами знаете: природа

Велела всякому из нас

Покой вкушать в урочный час;

А коль покоя не вкусил –

Надолго ли достанет сил?

Всю живость, весь былой задор

Утратил я с давнишних пор.

И поутру, и ввечеру

Во страхе мыслю: днесь умру

И вечный обрету покой!

Согбенный черною тоской,

Не в силах я расправить грудь.

И думы горькие отнюдь

Не покидают головы…

«Но что же, – подивитесь вы, –

С повествователем стряслось?»

Увы, нелегок ваш вопрос,

И как ответствовать, не вем

Наверняка; но все же нем

Не буду: мню, о добрый друг,

Сия бессонница – недуг,

Которым целых восемь лет

Злосчастный мается поэт.

К единственному же врачу,

К целебнице… Но не хочу

Сердечную тревожить боль!

Прошу, о добрый друг: дозволь

К повествованью выйти вспять.

…Намедни, уж не чая спать,

Я сел в постели. Мой слуга,

Чтоб ночь казалась не долга,

Принес роман старинный вмиг –

Поскольку я любитель книг,

Не любящий тавлей и зерни,

Несмысленной любезных черни.

Да, чтение – удел господ!

То был сказаний древних свод,

Уложенных в чеканный стих

Поэтами времен былых,

Чтоб сохранялся каждый миф,

Доколе разум в мире жив.

Латинский мне вещал язык

Про жизнь владычиц, и владык,

И олимпийцев. На сей раз

Меж прочих я сыскал рассказ

О дивном деле, бывшем встарь:

Жил некогда в Элладе царь

Кеик; и лучшую средь жен

Себе в супруги выбрал он.

Супругу звали Алкионой.

И вскоре вздумал по соленой

Пуститься хляби, морем плыть

Кеик – мой стих утратит прыть,

Поведав перечень причин.

Короче: грянул гнев пучин!

Не стало проку от весла,

И мачту буря прочь снесла.

Корабль разбился на куски –

Ни человека, ни доски!

Так царь Кеик пошел ко дну.

Предчувствие томит жену:

«Куда поделся? Уж немало

Тревожных суток миновало!

Ведь не за тридевять земель

Уплыл – а нет его досель!»

Предчувствие жену гнетет

И дни, и ночи напролет:

«Уж не приплыть назад царю!»

Но здесь перо свое смирю:

Сумею высказать едва ль,

Насколько мне беднягу жаль.

Когда минул предельный срок,

Гонцов на запад и восток –

Но втуне! – выслала вдова…

«Увы! Ужели я права?

Мой муж, любовь моя, мой бог –

Ужель на дно морское лег?

Я хлеба есть не стану впредь,

Клянусь, о Гера – лишь ответь!

Даю немедля сей обет –

Лишь молви: жив он, или нет?»

…Я оторвал от книги взор,

И слезы тихие отер.

В бессоннице – изрядный вред,

Но сколь на свете горших бед!

Ни слова не слыхать от Геры.

Терзаясь паче всякой меры,

Царица пала ниц: «Увы!

Гонцы не принесли молвы,

И та, чей брат и муж – Кронид,

Увы, безмолвие хранит!

О смилуйся же, госпожа!»

Теряя разум, вся дрожа,

Кричит она: «Молю, нарушь

Молчание! О, где мой муж?

Узрю ль его? Привечу ли?

Иль мужа волны погребли?

Прекраснейшую из телиц

Пожертвую! И к сонму жриц

Твоих причтусь душой и телом!

Служительницы в свете целом

Такой не сыщешь ты вовек!

О, если б голос твой изрек,

Что с мужем… Или в вещем сне

Дозволь царю явиться мне,

Поведать: жив он, иль погиб!»

Вдова, издав горчайший всхлип,

Сомлела. К ближней из лежанок

Отнес царицу рой служанок –

Притихший рой печальных дев –

И там, заботливо раздев,

Они устроили ее.

И понемногу забытье

Дрема сменила. Знать, дотла

Страданьем выжжена была

Душа царицы… Иль, дабы

Скорей ответить на мольбы,

Вмешалась Гера, коей зов

Понесся к вестнику богов –

И тот, представши Гере враз,

Подробный выслушал наказ:

«К Морфею, богу сна, ступай

В угрюмый киммерийский край.

Скажи: пускай спешит Морфей

В просторы грозные морей,

Пускай во мгле глубоких вод

Царя погибшего найдет,

И внидет пусть в осклизлый труп

Того, кто был супруге люб

Настоль. И взору спящей навь

Пускай предстанет, словно въявь,

И пусть поведает сполна,

Как разнесла корабль волна,

И смерть явилась, точно тать!

И пусть речет: напрасно ждать

Прекраснейшего из царей…

Ступай же, и ступай скорей».

Тотчас гонец пустился в путь,

И не посмел передохнуть

Отнюдь, покуда не сошел

В пространный и суровый дол

Меж двух утесов. Полумрак

Долину полнил; там ни злак,

Ни древо не росли вовек;

Там люди не селились; рек

Там не бежало – но со скал

Родник таинственный свергал

Свою снотворную струю

К пещере некой в том краю –

Сие богов была обитель:

Морфей, и с ним – его родитель,

Гипнос, покойно почивали

В пещере, чуждые печали,

Забот и божеских работ.

И столь был темен этот грот,

Что мог казаться истым адом.

И сколько снов с богами рядом

Покоилось недвижным сонмом,

Преизощрясь в искусстве сонном!

Иной сидел, иной поник,

Иной сокрыл рукою лик,

Иной же руки разметал…

Гонец ворвался, точно шквал:

«Эгей! Вставайте!» – грянул глас.

Увы! У спящих слух угас.

«Морфей! Ленивец! Спишь, сурок?»

И вострубил посланец в рог,

И рявкнул яростно: «Восстань!»

«Кто кличет в эдакую рань?» –

Морфей ответствовал, один

Отверзнув глаз.– «Не господин,

Но повелитель, ибо весть

От госпожи притек донесть…»

И, передав приказ точь-в-точь,

Гонец, как вихрь, умчался прочь –

В обратный устремился путь.

Морфею же дрему стряхнуть

И действовать пришлось тогда.

Морская отдала вода

Царя, почившего на лоне

Подводных трав. И Алкионе

В час пробуждения пичуг

Предстал утраченный супруг.

Бескровнолик, и прям, и строг,

Он медленно вступил в чертог

И рек: «Любимая! Теперь

Отринь сомнения, поверь:

Я взят пучиною морской.

О, не терзай себя тоской,

Не множь безрадостные дни!

Лишь не забудь, похорони

Мой труп, коль скоро будет он

До брега морем донесен.

Прощай! И поскорее пусть

Уймется скорбь, утихнет грусть!

Прощай, о свет моих очес!»

Он рек – и в тот же миг исчез.

Вдова звала его, стеня,

И через три скончалась дня…

Читатель, не спеши винить

Поэта: мол, утратил нить,

Которую вначале прял –

Разброд в рассказе, и развал!

Был вящий у меня резон

Поведать, что писал Назон.

Скажу одно: меня бы вмале

С почетом должным отпевали –

Душа, бессонницей томясь,

Уж расторгала с телом связь.

Но из Овидиевых строк

Я почерпнул нежданный прок,

И до поры прогнал напасть,

И вскоре отоспался всласть.

Читаю: в оны времена

Существовали боги сна…

И перечел поэму вновь,

И не однажды вскинул бровь,

И не однажды сморщил нос:

Что ж – бог Морфей и бог Гипнос

Любому смертному вдвоем

Отбой трубили и подъем?

Лишь истинного Бога чту;

И я пристойную шуту

Затеял тот же час игру

И рек: «Боюсь, вот-вот помру,

Сражен бессонницею сей!

Клянусь: воздам тебе, Морфей –

Иль Гере, дивной госпоже, –

Любому из богов уже

Готов щедрейшею рукой

Воздать за сон и за покой!

Вот мой обет, но сказ не весь:

Пожертвую сейчас и здесь

Любому, кто хотя б чуть-чуть

Дозволит нынче мне вздремнуть,

Расшитый златом пуховик,

Отменно пышен и велик,

Подушек шелковых немало,

И стеганое одеяло

Из наилучшего атласа;

А коль просплю не меньше часа,

То много большие дары –

Резную мебель и ковры

Персидские – в твою пещеру

Морфей, отправлю! Тож и Геру

Не позабуду – только лишь

Пошлите сон, покой и тишь:

Смогла же ведь во время оно

Забыться даже Алкиона!

О, я воздам тебе, Морфей,

Отнюдь не скупо, ей-же-ей –

Сие речется не в бреду.

И Гере обещаю мзду.

Богиня, будь ко мне добра…

И вдруг – упала с плеч гора:

Я, не успев окончить речь,

Восчуял, что пора прилечь –

Внезапный сон меня берет…

И я на книжный переплет

Поник усталою главой:

Уснул за много дней впервой.

И мне привиделся вельми

Чудесный сон – и меж людьми

Ни стар не встретился, ни мал,

Чтоб этот сон истолковал.

Иосиф, изъяснивший сон,

Который видел фараон –

И тот бы растерялся тут.

Макробий, написавший труд

О вещем сне, о дивной встрече

Со Сципионом, – недалече

Проник бы здесь, – а я тем паче

Бессилен в эдакой задаче,

Уму воздвигшей тьму препон.

Гадайте сами – вот мой сон.

Мне снились ясный месяц май

И близкий щебет птичьих стай;

Мне снилось, что рассеял тьму

Рассвет, и я стряхнул дрему.

И что, за трелью слыша трель,

Покинул я свою постель,

Раскрыл окно, и поднял взор,

И понял, где ликует хор:

На кровле столь же было птиц,

Сколь закаленных черепиц.

И непрестанно, вширь и ввысь,

Напевы нежные лились;

Подобным гимном отродясь

Никто из нас – ни смерд, ни князь,

Не тешил душу – птицы в лад

Единый пели, всех услад

Сладчайший – музыку сию

Слагали, чудилось, в раю.

Летел в простор лугов и нив

За переливом перелив,

И ведал я, что в даль плыла

Мирам заоблачным хвала,

Что россыпью чистейших нот

Стремились неземных высот

Пичуги славные достичь,

Бросая свой рассветный клич.

И всякая из этих птах

За совесть пела, не за страх,

И за волшебные рулады

Не чаяла себе награды.

А в спальню каждое окно,

Изысканно застеклено,

Струило пестрый ток лучей

Из множества цветных ячей.

На этих витражах война

Подробно изображена

Троянская была: глазам

Являлись Гектор и Приам,

Ахилл и царь Лаомедон,

Аякс, Медея и Язон;

Парис в объятиях Елены…

А претворенный в гобелены

«Роман о Розе» – сколько сцен! –

Составил украшенье стен…

Вечор, не чая почивать,

Я лег на эту ли кровать?

Ужель сие – мой старый дом,

И мой знакомый окоем,

Из окон видевшийся прежь?..

Был воздух ласков, чист и свеж,

И не грозил ни хлад, ни зной,

И удивлял голубизной

Безоблачный небесный свод.

И вдруг почудилось: поет

Рожок далече, иль труба.

И вот охотничья гурьба

Промчала вскачь, во весь опор.

Спустивши со смычков и свор

И гончих, и борзых собак,

Охотники гадали: как

Ушла в чащобу, в глухомань

Почти настигнутая лань?

Катились топот, лай и гам

По гулким утренним лугам.

И я, обрадован зело,

Покинул дом, вскочил в седло,

Подумал: живо нагоню

Ловцов! И шпоры дал коню.

И там, где лиственный навес

Раскинул первозданный лес,

Пространное объявший поле, –

Там прыть умерить поневоле

И всадник должен, и выжлец –

Я там настиг их, наконец.

Спросил у одного из слуг:

«Кто здесь полюет, молви, друг?»

«Наш государь Октавиан».

«Ого! Коль это не обман, –

Я рек, – то с Богом, доезжачий!

Пусть лов окончится удачей!»

И сам к охотникам примкнул.

Возобновились гам и гул,

И тотчас меж лесных стволов

Продолжился упорный лов,

И лес простился с тишиной.

И грянул рога звук тройной;

И каждый, слыша этот звук,

За дротик брался, либо лук,

И лань готовился настичь…

Но красная лесная дичь

Опять укрылась меж дерев,

Облаву алчную презрев.

И след утратившие псы,

Скуля, повесили носы;

И ловчий, не весьма собой

Доволен, протрубил отбой.

Я спрыгнул наземь. И у ног

Моих тотчас возник щенок –

Пристал, должно быть, к своре, чтоб

Побегать вволю средь чащоб.

И, словно был давно знаком

Со мной, проворным языком

Подставленную тронул пясть,

Схватил ее игриво в пасть,

И дернул бережно, маня

Куда-то в сторону меня.

Щенку вослед я пошагал,

И вскоре вышел на прогал –

Нетронутый, лишенный троп,

Не знавший человечьих стоп,

Густой травой поросший сплошь,

И дивными цветами тож.

Клянусь: и Флора, и Зефир,

Ниспосылающие в мир

Цветы, и злаки, и былье,

Незримое себе жилье

Устроили, наверно, там –

Небесным, неземным цветам

Соревнователи росли

В укромном уголке земли!

Забылась лютая зима,

Забылись лед, и снег, и тьма,

Забылся яростный мороз –

И влагой теплых майских рос

Питаясь, расцвела поляна…

А сколь свежа, сколь первозданна,

Блюдя законы естества,

Была древесная листва!

Все дерева стояли врозь,

Ни корня с корнем не срослось;

Стволы, от комлей до вершин,

Стремились на сто ввысь аршин;

Нигде ни ветви, ни сука

Не зрилось на стволах – пока,

Просветов начисто лишен,

Не начинался полог крон,

Бросавший вниз густую тень…

Промчалась лань, за ней олень,

Потом косуля, после – серна…

Ей-ей, клянусь, глаголю верно!

Скакали белки наверху,

Роняли наземь шелуху,

Орехи весело грызя…

Короче, перечесть нельзя

Весь тамошний лесной народ:

Истер бы лучший счетовод,

Цифирных корифей наук,

Вотще гусиных перьев пук

О множество телячьих кож –

Как ни слагай, и как ни множь,

Исчислишь в том краю скорей

Песчинки, нежели зверей.

Мы снова со щенком вперед

Неспешно двинулись; и вот

Возник нежданно предо мной

К дубовому стволу спиной

Сидевший скорбный человек.

«И кто же, – мысленно я рек, –

Скорбить ушел в лесную глушь,

Беря пример высоких душ?»

Поняв по благородству черт,

Что рыцарь это, а не смерд,

Был неизвестному готов

Не боле двадцати годов

И четырех, пожалуй, дать я;

О блеске рыцарского платья

Упомянул бы дальше – но

Как уголь бысть оно черно.

Я – право, не опаски ради, –

Приблизился незримо сзади,

Ступая лишь на влажный мох.

И вот, издав тягчайший вздох,

Бедняга скорбь излил в стихах…

Должно быть, он страдал и чах

Неимоверно – ибо плоть

Любую мог бы обороть

Избыток пережитой муки,

О коем возвещали звуки

Бесхитростных и ясных слов,

Изысканных и сложных строф.

Нет! Жить слагатель сих баллад

И песен вовсе не был рад –

Какое горе в них кричало!

Одной лишь повторю начало:

«О, безучастный древостой,

Внимай отчаянной, пустой,

Бесцельной жалобе! О рок,

Услышь заслуженный упрек:

Зачем ты сокрушил пятой,

Сокрыл могильною плитой

Мою любовь? О, почему

За ней, во гробовую тьму,

Ты не ведешь меня, о смерть?

Увы, я брошен, как в тюрьму,

В постылой жизни кутерьму,

В сует никчемных круговерть…»

И отливала от лица

Вся кровь у скорбного певца,

Чье сердце облекалось в лед

Под гнетом горшей из невзгод.

Коль сердце страждет, наше тело

Томится тяжко и всецело.

И кровь, прервав привычный ток,

Стремится к сердцу, чтоб чуток

Тепла принесть ему назад,

И гибельный умерить хлад.

Любая жила, всяк сосуд

Лишь сердцу кровь тогда несут.

И смолк несчастный – бел, как мел.

И я предстать ему посмел,

И поклонился. Но поклон

Оставил без ответа он.

Глаза в отчаяньи смежив,

Бедняга был ни мертв, ни жив.

Наверное, гадал вотще:

Как жить – и жить ли вообще?

Его ладони, как тиски,

Сдавили впалые виски,

Где прежь положенных годин

Белела изморозь седин.

Казалось, он и слеп, и глух,

И мнилось, разум в нем потух,

Потоплен в глубочайшем горе…

Но, к счастью, он очнулся вскоре,

От бытия не отрешен.

Я вновь откинул капюшон,

И в этот раз на мой поклон

Учтиво и негромко он

Изрек: «Простите, сударь – ведь

Ни слышать вас не мог, ни зреть,

Раздумьем горестным убит».

«О что вы! Никаких обид, –

Я рек. – Меня простите: шум

Я учинил, наверно, дум

Теченье ваших оборвав».

«Знать, у обоих кроток нрав,

Коль, обоюдно смущены,

Винимся, – рек он, — без вины».

Любезный, ласковый глагол!

Казалось, рыцарь вдруг обрел

Покой – коликой доброты

Исполнились его черты!

Я счел за истинную честь

Знакомство новое завесть –

Но речь завел издалека,

Уважив горе бедняка,

Что не вотще и неспроста

Бежал в безлюдные места:

«И впрямь досадно, сударь! Что-то

Не задалась у нас охота:

Бесследно скрылся красный зверь!»

И рыцарь молвил: «О, теперь

Забав охотничьих я чужд!»

«Видать, – я рек, – и бед, и нужд

Возлег на вас тягчайший гнет…

Почто же в дебри вас влечет?

О, гнет, как вижу, наивящ!

Но друга средь глушайших чащ

Вы нынче встретили – и боль

Излейте вслух – а я, насколь

Сумею, разделю избыток

Любых душевных ваших пыток.

И довод подыщу любой,

Чтоб вы не гнулись пред судьбой –

Быть может, разговор в тиши

Подмогой станет для души,

Изведавшей, что значит ад».

И рыцарь взвел померкший взгляд,

Моливший: «Нет! Оставь! Не трожь!..»

А после рек негромко: «Что ж…

Спасибо, друг! Но ты едва ль

Умеришь скорбь, смиришь печаль,

Задушишь вопль моей тоски,

Разъявшей душу на куски!

Я для скорбей рожден и мук –

А сердце длит постылый стук!

Ни стих Овидиев могучий,

Ни звон Орфеевых созвучий

Не развлекают. Марциал

Тоски моей не разогнал.

Меня, увы, не исцелят

Ни Эскулап, ни Гиппократ.

Я ныне жизнь влачить навык,

Как иго – изнуренный бык.

И прирожденный лишь палач

Не вздрогнет, мой подслушав плач.

Где б радость в мире ни жила –

Смерть пепелит ее дотла;

И ненавижу ныне я

Всяк день земного бытия.

Я все бы отдал – а взамен