Читаем Книга Лазаря онлайн бесплатно

Землистое лицо старика с прожилками капилляров на серых, покрытых воспаленными язвами щеках почти касалось сколоченного из грубых досок низкого столика. Одетый в короткий хитон, он сидел, сгорбившись, на каменной скамье и, держа в трясущейся руке тонкую кисть, пытался что-то писать на листе пергамента. Раздувшиеся, отливающие синевой руки дрожали, и пальцы с отслаивающимися черными ногтями едва удерживали кисть, с которой капала тушь, оставляя пятна на светлой поверхности пергамента. Красные мутные глаза его, окруженные набрякшими темными полукружьями век, слезились, и соленая влага стекала по дряблым щекам, обильно смачивая припорошенную сединой бороду.

Слабый огонек горящего фитиля масляной лампы не освещал, но скорее усиливал сумрак, царивший в этом каменном мешке, сложенном из неровно отесанных глыб мягкого песчаника.

Писать сегодня не получалось. Перед полуслепыми глазами, причиняя мучительную боль, горела картина адской бездны с парящей над ней огромной черной птицей с тремя парами крыльев, издающей разрывающий душу вой, который острым лезвием вспарывал мозг и скатывался вниз, во тьму желудка, растворяясь в самых недоступных уголках больного измученного тела. По краю каменного разлома сновали черные юркие существа, собирая отвратительную багровую растительность.

Старик чувствовал, что его снова засасывает туда, в этот адский провал, где он уже был однажды, и никто не в силах остановить его падение.

– Господи! – в муках хрипел он. – Господи! Помоги, прошу Тебя…

Робкий стук в дверь, подобный выдоху Всевышнего, растворил адское видение в тенях каменной кельи, и на пороге появился худой мальчишка в рваной грязной накидке, держащий в руках чашу с водой и пресную лепешку.

– Епископ Елеазар, – поклонился мальчик, – я принес тебе поесть.

Глаза старика остановились на вошедшем, и в них появился проблеск узнавания.

– Съешь сам, Анаргирос, я не голоден.

– Но, – робко возразил тот, – ты не ел уже два дня.

– Ешь! – властно произнес старик. – Оставь мне лишь глоток воды.

Мальчик жадно посмотрел на хлеб и, чуть поколебавшись, набросился на пресную лепешку.

– Христиане здесь, – сказал он, проглотив последний кусок и вытерев рот грязной ладонью. – Ждут тебя.

– Сегодня Чтений не будет. Мне нужно молиться.

– Им нужна помощь, епископ – прошептал мальчик. – Скверна пришла в Китион.

Елеазар вгляделся в лицо мальчишки и, словно что-то увидев на худом лице, кивнул:

– Хорошо. Передай, что я выйду.

Когда за мальчиком закрылась дверь, он поднялся и, подойдя к деревянному распятию, стоящему между двух узких бойниц, служивших окнами, опустился на колени.

Епископ молился до тех пор, пока сквозь узкие прорези не заструился светло-желтый призрачный свет, саваном окутавший его тело. Тогда он встал и направился к двери. Твердая поступь, чистое лицо, обрамленное черной бородой и волной длинных вьющихся волос, ниспадающих на плечи. Взгляд его блеклых старческих глаз наполнился пронзительным желтым сиянием. У входа в каменную келью собралась толпа греков из рыбацкой деревни, большинство из которых были его паствой.

– Что случилось? – громко спросил он старосту, стоявшего впереди.

– Скверна, Елеазар, – поклонился староста. – Двое рыбаков, отец и сын, были застигнуты в море штормом, которой заставил их искать убежища на ближайшем острове. Ты знаешь о нем. Иногда он выпускает черный дым, и ночью можно увидеть красные огни в темноте. Отец и сын прятались в гроте два дня, а вчера вечером, когда море успокоилось, вернулись назад. Утром Меланта, мать семейства, прибежала ко мне – ее муж и сын к рассвету покрылись мерзкой черной слизью и не могли ни встать, ни вымолвить слова. Они издавали отвратительный писк и бились в судорогах.

Толпа расступилась, и Елеазар увидел носилки, накрытые льняными покрывалами. Подошел ближе и снял материю, скрывавшую рыбаков. Лежавшие были привязаны веревками к деревянным ручкам и слабо шевелились, пытаясь освободиться от пут. Тела обоих покрывал густой слой тягучей слизи, оставляющей свободными одни лишь рты, судорожно втягивающие воздух.

– Слава Богу, не прижились до конца, – тихо прошептал Елеазар и громко добавил: – Принесите морской воды! Две бочки! Я очищу этих людей от скверны!

– Скверна… скверна… – эхом заметался шепот среди толпы. Несколько мужчин побежали в деревню, к морю набрать воды.

– Анаргирос, принеси мне кинжал. Тот, что лежит у распятия.

Мальчик бросился внутрь каменной кельи и почти сразу появился на пороге, крепко сжимая кинжал в руке.

– Отойдите на десять шагов, – обратился Елеазар к христианам. – Преклоните колени и закройте глаза. Молитесь, чтобы Господь помог спасти души ближних наших.

Встав на колени между носилками, Елеазар начал молиться, простирая руки над оскверненными.

Из его ладоней заструился мягкий желтый свет, от которого черная слизь начала сохнуть, отваливаться кусками серой пыли и оседать на носилки и землю под ними, освобождая человеческие тела. Едва свет, льющийся из рук иссяк, Елеазар встретил страдающий взгляд двух пар глаз. Отца и сына.

Анаргирос подал ему кинжал, и, перерезав путы, епископ помог встать рыбакам на ноги. Мужчины, прикатившие бочки, принялись наполнять ведра и поливать обоих морской водой.

– Меланта! Мама! – одновременно воскликнули отец с сыном, когда женщина, расталкивая окружающих, кинулась в их объятия.

– Слава Елеазару, другу Христову! – дружно воскликнула толпа, поднимаясь с колен.

– Слава Господу Нашему, но не мне, – громко и строго поправил епископ восторженных людей. – Нифонт, прошу тебя залить маслом носилки и эту дьявольскую пыль и сжечь.

– Конечно, Елеазар, мы все сделаем, – благоговейно ответил староста.

– И мне нужна лодка, чтобы попасть на этот остров и уничтожить сатанинское семя.

– Хорошо, – с готовностью кивнул Нифонт. – Я сам отвезу тебя туда. Вечером того же дня Елеазар, лежащий у распятия, был разбужен топотом копыт и лошадиным ржанием. Услышав шум, встал и, тяжело опираясь на деревянный посох, направился к двери, которая при его приближении распахнулась. В келью упругим шагом вошел Дайомедис, молодой человек с черными блестящими глазами, пышными усами и бородой, завитой на иудейский манер.

– Епископ Елеазар, – Дайомедис сделал попытку преклонить колени, но был подхвачен дружескими объятиями старика.

– Оставь это, – с трудом выговорил епископ. – Я не Иисус… Молодой человек поцеловал руку Елеазару:

– Святой отец, апостол Варнава шлет тебе предупреждение. Скоро за тобой придут. Тебе нужно скрыться. Иудейская община сговорилась с язычниками Афродиты, и крест твой уже сколочен.

– Нет, – Елеазар опустил голову, – я должен принять свою участь. Мое тело слишком долго находилось в пещерной гробнице и сейчас разрушается с каждым вдохом. Я должен ждать своего конца здесь. Так повелел Господь. Там за распятием ниша, в ней мой труд, который будет нужен делу Божьему.

Дайомедис прошел к дальней стене и достал из глубокой каменной ниши тяжелый пергаментный фолиант.

– Здесь все? – спросил он, бережно удерживая книгу, обернутую куском льняного покрывала.

– Кроме последнего листа, – удрученно произнес Елеазар. – Руки отказали мне. Мой срок истекает…

– Варнава требовал увезти тебя, – тихо сказал Дайомедис. – Ты слишком важен для Учения Христа.

– Друг мой, – старик тяжело опустился на скамью. – Прошу тебя, не настаивай. И очень прошу – возьми с собой Анаргироса. Этот мальчик – истинный христианин, достойный служения. Мне же следует принять уготованное Богом.

– Хорошо… Да будет так, – после долгого раздумья печально произнес Дайомедис. – Я повинуюсь твоей воле…

Истощенная лошадь трусцой уносила на себе двух наездников и седельную суму с записями. Стоя на пороге, не прикрывая глаз от заходящего солнца, смотрел на исчезающую в закате пыль от конских копыт Святой Лазарь Четверодневный, друг Христов…

Кофе был очень неплох. Но приятное послевкусие арабики лишь подчеркивало назойливое движение людского потока за окнами кафе, несущего шумных и суетливых прохожих в одном направлении – к старости и неминуемой смерти. Люди громко и непрерывно разговаривали, стирали пальцы об экраны смартфонов, отвешивали оплеухи капризным детям, ругались, стремились заработать и потратить деньги, отхватить от жизни хотя бы небольшую часть удовольствия и счастья, понимая, что большие куски им не достанутся никогда.

Движение ленты жизни создавало иллюзию свободы. Можно было перемещаться назад, переходить от края к краю в зависимости от того, где разбросанные по всей длине потребительские грядки давали наилучшие всходы. В этих местах возникала давка, и человеческие существа толкались в борьбе за урожай, надолго забывая о приближающемся пункте назначения – остановке «Конечная».

Самые отчаянные, набравшись смелости, рвались вперед, в начало очереди. Таких, как правило, любезно пропускали, провожая сочувственными вздохами. Позволено было многое, но сойти с дорожки было невозможно.

Смакуя в меру горячий напиток, Василий представлял себя внутри гудящей толпы отстраненно наблюдающим за происходящей суетой. Неумолимый эскалатор громыхал вечными роликами, и не слышать его было невозможно.

Однообразную рутину повседневности он давно научился воспринимать как непрерывное и унылое пережидание досадного неудобства, от которого нельзя избавиться и которое нельзя изменить. Можно было терпеть этот мир, как проливной дождь, под который попадаешь всякий раз, забывая взять с собой зонт. Никакой ненависти к людям он не испытывал, так же, как и к надоедливому ветру с Балтики, мокрому снегу и серому низкому небу Петербурга. Скорее равнодушное и отстраненное отношение к скучным существам, бешено крутящимся в колесе материального бытия безо всякой надежды выскочить из этой карусели.

Проживая стремительно исчезающие дни, Василий постепенно приспособил свое существование к серой обыденности, отгородив ее от себя прочной внутренней стеной, и пересекал этот барьер только для того, чтобы сходить в магазин или, как сейчас, выпить кофе. К людям, которых он выделял из сообщества «стоящих в очереди», Василий в силу детской привязанности относил только свою бабушку Регину и некоторых женщин, когда ему доводилось вступать с ними в интимную связь. Хотя женщины попадали в данную категорию только на время самой связи.

Но иногда, чаще всего зимними унылыми питерскими вечерами, при тусклом свете желтой лампы на него накатывало тяжелое тревожное ощущение отсутствия чего-то важного внутри себя. Чего-то эфемерного, потерянного или недополученного раньше. Порой казалось, что там, за окном, у других это непонятное «что-то» было. Впрочем, такое настроение надолго не задерживалось, и его с легкостью можно было приписать заурядному петербуржскому сплину.

Самой серьезной проблемой своей жизни он считал собственное имя. В его звучании Василий всегда чувствовал нечто фальшивое и совершенно ему не подходящее. Словно в детстве выбрал неудачный псевдоним, в котором какие-то буквы были лишними или, наоборот, каких-то не хватало. Насколько он помнил, к фамилии Копылов привык достаточно быстро, но имя, когда кто-либо произносил его вслух, вызывало у него определенное физиологическое раздражение. Как если бы, надев шерстяную варежку, он елозил ею по оконному стеклу.

В начальной школе бабушка на одном из детских утренников публично назвала его по-домашнему – Василек, и вся его школьная жизнь покатилась по ухабистой дороге вплоть до десятого класса. Мало того, что глумливые учителя принялись злоупотреблять этой уменьшительно-ласкательной формой в случае любой его провинности, но и одноклассники сочли своим долгом называть его только так. Не забывая при этом добавлять остроумные детские рифмы, оканчивающиеся на «ек».

Равнодушно и презрительно перенеся все эти микросоциальные трудности, Василий, пройдя через серьезный пубертатный взрыв на летних каникулах, появился в десятом классе симпатичным двухметровым широкоплечим парнем с пудовыми кулаками и гривой густых черных волос. Шок, который испытали одноклассницы, был несравним с проблемами мужской составляющей класса. Несмотря на то, что Василий не любил драться, некоторую склонность к насилию он все-таки начал в себе чувствовать. Чем и не преминул воспользоваться. Не прошло и месяца, как при каждом его появлении в школе парни начинали выстраиваться в очередь только для того, чтобы уважительно пожать ему руку.

Было интересно и странно наблюдать внутри себя вспышки холодной всепоглощающей ярости, которая, не замутняя рассудок, требовала немедленных физических действий, чаще всего насильственного характера. Василий поделился своими наблюдениями с бабушкой, и та заметила, что это нормально, назвав подобные вспышки побочным эффектом. Однако Василий так и не понял причины появления такого эффекта и до самого выпускного уверенно и невозмутимо поддерживал с одноклассниками ровные неприязненные отношения. Гораздо сложнее и интереснее складывалось общение с одноклассницами, которые к окончанию школы в основной своей массе полностью созрели и томились невыносимыми муками разбитых сердец, по черепкам которых Василий часто маршировал чеканной поступью римского центуриона. Дело было даже не в том, что он имел преимущество в габаритах и внешности по сравнению с другими подростками мужского пола, и не в том, что получал высокие отметки по всем предметам, не прилагая для этого серьезных усилий.

Самым главным достоинством Василия была его бабушка, Регина Михайловна Копылова, которая еще при советской власти имела звание пенсионера всесоюзного значения и увесистую шкатулку государственных наград, среди которых были и боевые ордена. После экономического спада в начале девяностых государственность в России начала бурно возрождаться, и статус Регины Михайловны вместе с ее пенсией резко пополз вверх, что отразилось на материальном благополучии их маленькой семьи. Так что Василий даже в самое сложное время одевался и выглядел, как отпрыск полноценной буржуазной династии, да и на кармане имел немаленькую сумму денег.

Мать его, как ему рассказывала Регина, умерла при родах, впрочем, так же же, как и сам будущий Василий. Мертвого новорожденного после положенных процедур реанимации отправили в морг, где он и ожил на четвертый день, огласив гулкое подвальное помещение громким криком восставшего из мертвых. Санитара морга увезли в соседнее отделение с инфарктом, а главный врач получил очень строгий выговор. Объяснить природу такого воскрешения медицина не сумела, и Василий принялся жить.