Читаем Книга Эрики онлайн бесплатно

Моя книжная полка

Часто говорят, что жизнь — это книга. У кого-то хорошая, у кого-то плохая, веселая, грустная, скучная, трагическая — всякая.

У меня другое ощущение. Во всяком случае, моя жизнь разделена на такие неравные по размеру, разножанровые фрагменты, что это никак не главы одной книги. Это скорее книжная полка, на которой стоит несколько книг.

Дело, конечно, еще и в России, где я прожил 58 лет. Наверное, мой ровесник, родившийся в какой-нибудь благополучной стране, действительно, проживает свою жизнь, словно читает или пишет (в зависимости от человека) одну и ту же книгу. А нас, уроженцев СССР, швыряло то в одну систему координат, то в другую, то в третью. Думаю, у многих из нас, появившихся на свет в середине прошлого века, от жизни такое же ощущение «разнокнижности».

Вот они стоят на воображаемой полке, мои несколько книг. Все кроме самой последней, нынешней, дописаны и изданы. Ничего не исправишь. Как сложился сюжет, так сложился. Каждую можно взять, перелистать.

Первая книжка — советское детство и советская же юность. Обложка полиграфически тусклая (краски, кто помнит, в стране были хреновые), бумага серая, иллюстрации в духе соцреализма.

Потом тощая книжка советской взрослой жизни. Она продолжалась лет пять. Отстукана на пишущей машинке, самиздат. Всякая неразрешенка. Поколение дворников и сторожей, эротика, антисоветчина шепотом. И гимн эпохи, галичевская песня «“Эрика” берет четыре копии. Вот и все! А этого достаточно!». Строки, оказавшиеся для меня пророческими.

[Пояснение для тех, кто моложе. «Эрика» — гэдээровская портативная пишущая машинка, намного лучше советских. Брала целых 4 копии. Поэтому на «Эрике» было удобнее перепечатывать «самиздат» и «тамиздат».

Потом было много шуток в связи с необычным именем моей девушки. Приятели называли ее «Эврикой». Или «Оптимой» — это была другая гэдэровская пишмашинка.]

А следующая, третья книга — здоровенная, цветная, с восхитительными картинками. Называется «Книга Эрики». Потому что когда появилась Эрика, всё стало по-другому, и этот праздник длился целых сорок три года.

Совершенно очевидно, что это главная книга моей жизни. Будет — уже началась — еще одна, в мрачной обложке, строгая и серьезная, но она не окажется длинной. Мне семьдесят лет.

Я с наслаждением беру «Книгу Эрики» в руки, переворачиваю страницы, надолго «залипая» и там, и там, и там. Думаю: как же невероятно, как же волшебно мне в жизни повезло.

Некоторые фрагменты из этой книги я вам прочитаю — те, которые можно читать посторонним.

Жизнь вдвоем (по-настоящему вдвоем, а не просто под одной крышей и в одной постели) — это единственная возможность выйти за пределы своего «я», узнать, понять, прочувствовать еще одну вселенную. Меня часто упрекали в том, что я розовый идеалист, что я не понимаю настоящей жизни, что я напридумывал себе человеческий мир, которого на самом деле не существует. А просто дело в том, что единственные «другие люди», которых я хорошо знаю, это Эрика. Поэтому относиться плохо к человечеству я не могу.

Хорошо знать кого-то можно лишь в том случае, если у вас нет друг от друга секретов, если вы ничего не скрываете, если умеете проговаривать свои чувства и мысли. По моим наблюдениям, таких пар на свете немного.

Мы с Эрикой делились всем — умным, глупым, некрасивым. Единственное, чего я никогда ей не рассказывал — содержание книги, над которой работал. Не хотел портить удовольствие. Она говорила, что один из главных кайфов ее жизни — слушать, как я читаю ей вслух только что законченную книгу. Я всегда прочитывал ее вслух, потому что текст должен звучать естественно, каждое предложение нужно обязательно «проверять на голос».

Эрике всегда нравились мои книги, какую бы фигню я ни написал. Дослушав, она сначала говорила «как здорово». Потом вздыхала: «Впрочем это, возможно, эффект твоего голоса, я от него урчу. А теперь сяду за рукопись и посмотрю всерьез». После чего начиналась редактура и правка. Эрика была прекрасным редактором. Ничего не упускала и ничего не навязывала — просто обращала внимание на пассажи, которые казались ей проблемными.

Как же мне жаль, что эту мою книгу она не услышит.

Хотя, кто знает.

Любовь не с первого взгляда

В двадцать пять лет я был, мягко выражаясь, раздолбаем. Ничем осмысленным не занимался. Главный и, кажется, единственный интерес моего существования составляли женщины. Впрочем, это неудивительно. Женщины — вообще самое интересное на свете, а в СССР, где всё было второсортное и довольно убогое, единственным продуктом мирового уровня являлись девушки. (Это мы тогда так шутили).

Нет, я не был половым разбойником. Мною владело жгучее любопытство: какие они все разные, и каждая по-своему прекрасна, до чего же жалко, что нельзя познать (в библейском смысле слова) их всех. Полагаю, любопытство этого рода хорошо знакомо многим мужчинам по воспоминаниям молодости.

Это я тогдашний. Смотрю на очередную подружку. Изображаю мачизм.

Так я и перелетал с цветка на цветок, пока я не встретил ту, в которой можно любить всех женщин мира. И после этого мне никого другого нужно не было. Никогда.

На самом деле нет. Когда я Эрику встретил, ничего не случилось. Я ничего не почувствовал, не угадал. И она тоже.

Поразительно, конечно. Ты впервые видишь ту, кто станет главной книгой твоей жизни, и никакой ток тебя не пробивает.

Просто выходишь на лестницу покурить. Там уже стоят издательские девицы, тоже курят (тогда все дымили не переставая), и одна из них, библиотекарша, новенькая. Надо же, думаешь, какая куколка. Гляди, говоришь себе, собака. Задний ход! Не хватало тебе еще одного служебного романа, ты и так уже в них запутался, как Лаокоон.

И я встал на другой площадке, принял суровый вид.

Девушки начала восьмидесятых делились на интеллектуальных: черненькое-серенькое-коричневое, ноль косметики — и простушек, которые очень сильно красились. (Хотя, кажется, это и сейчас так). Мне в принципе были интересны и первые, и вторые, но, поскольку я был из интеллигентского сословия, к вторым меня тянуло больше.

Эрика в 21 год была вся в накрученных локонах, с густо намалеванными глазами, замшевая миниюбка, высокие каблуки и прочая неинтеллигентская атрибутика.

Она потом рассказывала, что я ей совсем не показался. Какой-то рыжий, мрачный. «Это и есть ваш Гриша? — сказала она новым подружкам. — Оссподи. Было бы на что смотреть».

Потом, конечно, моя воля дала трещину (она у меня была слабая), и через некоторое время, как писали в девятнадцатом веке, случилось непоправимое. Но еще долго, несколько месяцев, Эрика была для меня просто одной из подружек. Я думал, что у нас легкие, веселые, взаимно приятные отношения. Других мне тогда не требовалось.

Но однажды государство решило положить конец моему легкомысленному существованию. Меня взял за жабры военкомат. Вызвали, сказали: «Товарищ лейтенант запаса, вы нужны Родине. Ваша военно-учетная специальность подлежит призыву. Поедете выполнять долг в страну с жарким климатом». Тогда это могло означать только одно: Афганистан.

Все-таки поразительно идиотское устройство было у советской системы. Смысл и рациональность в ней отсутствовали, только отчетность. Особенно у военных. «ВУС» у меня был 2003, «военный переводчик». Но, елки, с ЯПОНСКОГО языка! Однако в военкомат пришла разнарядка: обеспечить. Приказ есть приказ. Всех специалистов по пушту, дари и даже фарси они давным-давно забрали, решили доскоблить что есть. «На кой я там сдался, с японским языком?» — спрашиваю. Военком отвечает: «На месте разберутся». И дал, щедро, сколько-то недель на сборы.

Начинаю со всеми прощаться. Говорю Эрике, весь такой обреченно-романтический: ничего не поделаешь, не поминай лихом.

Она сразу говорит: «Я поеду с тобой».

Куда, улыбаюсь я, в Афганистан?

Рассказал ей анекдот. Блондинка провожает парня в армию, льет слезы на перроне. Я, говорит, тебя буду ждать. Парень смотрит на нее — и встревоженно: «Э, э, ты тут не жди, ты домой иди. Я нескоро вернусь».

В Афганистан так в Афганистан, куда угодно, говорит Эрика. Это неважно, что мы не женаты. Я устроюсь как-нибудь. Наймусь или еще что-то. Я хочу быть там, где ты.

И только тогда я, дурак, увидел ее по-настоящему. Через кудряшки и реснички.

Мы оба были глупые, дурак и дурочка. Но она уже тогда знала самые главные вещи, по природному дару, а мне еще предстояло им долго-долго учиться. С ее помощью.

То, как я отбился от армии, отдельная история, отвлекаться на нее не буду. Важно то, что с того дня и того разговора моя жизнь стала «Книгой Эрики».

Счастливые семьи

совершенно не одинаковы. Лев Толстой ничего не понимал в семейном счастье. Русская литература по части счастья вообще не учебник жизни. По ней следует учиться, как жить в несчастье. Тут она кладезь опыта и знаний.

Наша семья с первого же дня совместной жизни («расписались» мы только три года спустя) была невероятно счастливой. Со стороны, наверное, мы смотрелись чуднó.

На улице на нас пялились. Может, из-за того, что мы обычно держались за руки, а в СССР это было не очень принято. Или, не знаю, лица были какие-то неуличные.

Помню, идем мимо теток на скамейке, и одна громко говорит, кивая на нас — очевидно, в продолжение беседы: «Ну вот вам пожалуйста: ей двадцать, ему сорок, а какая любовь». Я обиделся на «сорок», Эрика развеселилась.

Или раз шли по Арбату (он только что стал пешеходной зоной), и какой-то мужик вдруг проорал дурным голосом: «О-о! Аб-солютно сексуальная пара идет!» Эрика жутко покраснела и поскорее уволокла меня. Она в ранней молодости была жутко застенчива, такая советская викторианка. Не одобряла скабрезностей, страдала от неприличных слов. Зато потом научилась выражать эмоции без эвфемизмов, очень точно и очень смешно. Некоторые ее mots стали золотым фондом семейного фольклора, но цитировать не буду.

Мы расставались, только когда я утром уходил на работу. Эрика-то сразу со службы ушла. Она и служба были понятия трудносовместимые, мучить ее присутствием мне не хотелось. Эрика говорила: «Моя работа — ты».

По утрам она обычно спала до десяти. Но когда я уходил, обязательно стояла у окна и махала мне рукой. Я все время оглядывался и тоже махал. Соседи, наверное, над нами потешались. Когда я исчезал за поворотом, Эрика укладывалась досыпать.

После работы она встречала меня у метро. Мобильных телефонов тогда не было, и иногда ей приходилось долго ждать, если я задерживался. Увидев друг друга, мы оба радовались, как собака, соскучившаяся по хозяину.

Мы даже мусор во двор на помойку выносили вместе, чтобы не расставаться. И не прерывать разговор. Мы все время, все сорок с лишним лет, разговаривали о чем-то интересном нам обоим.

В один из своих последних дней Эрика меня вдруг спросила: «А какой был самый счастливый момент твоей жизни? Подумай, вспомни».

Я вспомнил.

Это была встреча после нашей единственной долгой разлуки. В начале девяностых я поехал в Японию на заработки и полтора месяца мы общались только по телефону. Когда я освободился, Эрика ко мне прилетела.

Я встречал ее в аэропорту Нарита, и она вышла, сияя, как солнце. Очень счастливая и невыносимо красивая. Я помню этот миг фотографически.

В Японии.

В тот год Эрика вообще стала удивительно красивой, я не мог на нее налюбоваться. Потом я где-то прочитал, что с женщинами, в которых начал развиваться рак, такое случается.

Ей было тридцать три года, и ей поставили страшный диагноз — вскоре после того, как мы вернулись в Москву.

Российская медицина, как и всё остальное, была в постсоветской разрухе. В палате лежали восемь стонущих женщин. Родственников пускали ненадолго.

Я был до такой степени раздавлен, что в день первой операции (будет и вторая) отправился в церковь, чтобы там помолились за здравие рабы Божьей Эрики. Служка мне сказал: «Православная церковь молится за своих чад, а это имя неправославное». С того дня у меня к РПЦ идиосинкразия.

Но всё закончилось хорошо. Рак попятился и отступил — на полжизни, на еще тридцать три года. Дал нам время побыть счастливыми. И мы этим временем сполна воспользовались.

Я сейчас задал себе вопрос: чем мы в основном занимались 43 года? Ответ: веселились. Чаще всего нам было смешно. Причем потешались обычно мы друг над другом. Она говорила: «Какой же ты смешной. Живу, как с Олегом Поповым» (был во времена нашего советского детства такой клоун). Меня это неизменно удивляло — я считал и считаю себя человеком основательным и серьезным, а вот кто был смешной, так это она. У меня миллион потешных историй, связанных с ней.

Например, такая.

Когда мы начали жить вместе (я — работаю, Эрика — нет), довольно скоро выяснилось, что нам не хватает денег. Наш приятель, опытный семьянин 29 лет, научил Эрику финансовой дисциплине. Каждую зарплату раскладывай на конвертики, сказал он. «Питание», «Развлечения», «Платежи», «Фонд покупок». И некоторое время длился цирк: Эрика перекладывала бумажки из конверта в конверт, но это не мешало деньгам таять. Надо сказать, что отношения с арифметикой у Эрики всегда, всю жизнь были ужасные. Таблицу умножения она знала нетвердо.

В конце концов мы пришли к нелегкому решению, что нужно искать ей работу. Тем более что в СССР незамужняя женщина была обязана где-то трудиться, иначе она считалась тунеядкой.

Поскольку у Эрики педагогический диплом, она решила преподавать. Но не в школе, где утомительные тинейджеры, проверка тетрадок и ленинские уроки, а в училище для медсестер. Выглядело это очень здраво. Взрослые работящие девицы, учатся благородной профессии, русский-литература там преподаются сугубо для проформы, всякой идеологической лабуды ноль и классного руководства тоже не будет.

Позвонила в училище, ей говорят: ура, нам как раз нужен преподаватель, приходите.

Эрика стала снаряжаться. Солидно оделась. Смыла всю косметику. Распрямила завитые кудряшки. Долго вертелась перед зеркалом. Слушай, говорит, одолжи мне свои очки. Я ее благословил, и пошла.

Вернулась мрачная. Поход оказался катастрофическим. Во-первых, на крыльце училища она увидела девиц, обучающихся благородной профессии. Они смолили сигареты и изъяснялись в основном матом. Представила, как будет рассказывать им про танец Наташи Ростовой, и задрожала. Во-вторых, поднимаясь с директрисой по лестнице, чтобы посмотреть на кабинет литературы, ни черта не видела в моих очках, оступилась, грохнулась на ступеньках, после чего вскочила и, не прощаясь, дунула оттуда к чертовой матери. Мои очки остались валяться на лестнице.