Читаем Княжна Тата онлайн бесплатно
Княжна Тата
Маркевич, Болеслав Михайлович — романист (1822–1884). Происходил из польской семьи; детство провел в имении отца в Волынской губернии. Получив под руководством француза-гувернера тщательное литературное образование, Маркевич поступил в одесский Ришельевский лицей, где окончил курс на юридическом отделении. Службу начал в министерстве государственных имуществ; в 1848-53 годах был чиновником особых поручений при московском генерал-губернаторе, затем служил в государственной канцелярии и министерстве внутренних дел; в 1866 г. перешел в министерство народного просвещения чиновником особых поручений; позднее был членом совета министра. Занимательный рассказчик, прекрасный декламатор, устроитель домашних спектаклей и пикников, типичный "чиновник особых поручений" на все руки, Маркевич был принят в аристократических сферах. В 1875 г. карьере его был положен неожиданный конец; его в 24 часа уволили от службы. Выяснилось, что он получил 5 тысяч рублей за то, что "содействовал" отобранию "Санкт-Петербургского Ведомства" от В.Ф. Корша и передаче их в другие руки. Увольнение его произвело большую сенсацию, особенно в виду того, что за несколько месяцев до того Маркевич, всегда говоривший в своих произведениях об "утрате идеалов", "чистом искусстве", "мерзостном материализме" и т. д., поместил корреспонденцию в "Московских Ведомостях", где всех либеральных журналистов обозвал "разбойниками пера и мошенниками печати". Поработав некоторое время в "Голосе", где писал воскресные фельетоны под псевдонимом "Волна", Маркевич стал усердным поставщиком романов и повестей для "Русского Вестника", где напечатал обширную "трилогию": "Четверть века назад" (1878), "Перелом" (1880) и "Бездна" (1883 — 84; неокончена). В "Московских Ведомостях" он помещал корреспонденции (за подписью "Иногородный обыватель"), в которых давал полную волю своему озлоблению против петербургской журналистики и ее любимцев. Одна из них, в которой он, после оваций, выпавших на долю Тургенева в 1879 г., обвинял великого романиста в "кувыркании" перед молодежью, послужила предметом шумного литературного инцидента. При всей своей кротости, Тургенев не выдержал и ответил письмом к редактору "Вестника Европы" ("Сочинения", том Х), которое заканчивалось такой характеристикой "Иногороднего обывателя": "И как подумаешь, из чьих уст исходят эти клеветы, эти обвинения!? Из уст человека, с младых ногтей заслужившего репутацию виртуоза в деле низкопоклонства и "кувыркания", сперва добровольного, а наконец даже невольного! Правда — ему ни терять, ни бояться нечего: его имя стало нарицательным именем, и он не из числа людей, которых дозволительно потребовать к ответу". Вскоре после смерти Маркевича было издано собрание его сочинений (Санкт-Петербург, 1885; 2-е издание, Москва, 1911). Значительнейшая их часть написана в 70-х годах, после того как шум, поднятый "Мариной из Алаго Рога" (1873), побудил Маркевича обратить внимание на свои беллетристические способности. В 1880-х годах имела некоторый сценический успех драма "Чад жизни" (или "Ольга Ранцева"), выкроенная из "Перелома". Художественное дарование Маркевича само по себе не принадлежит к числу крупных. Те из его сочинений, где нет острой приправы тенденциознейшего освещения общественной жизни 60-х и 70-х годов, совершенно затерялись в массе журнального балласта, а в тех произведениях, которые читались в силу посторонних искусству соображений, все чисто художественное, за немногими исключениями (таков, например, тип интриганки Ольги Ранцевой в "Переломе"), довольно ординарно. Воюя с движением 60-х годов, извратившим "чистое искусство" введением "тенденции", Маркевич, однако, очень хорошо понял, какие преимущества дает тенденциозность писателю, неспособному обратить на себя внимание непосредственно-художественными достоинствами. Маркевич — самый тенденциозный писатель из всей "плеяды" "Русский Вестник", избравшей своей специальностью дискредитирование русского либерализма. По определению автора наиболее обстоятельной статьи о Маркевиче, К.К. Арсеньева, он обратил роман в "орудие регресса". Все, что проповедовалось в передовых статьях "Московских Ведомостей", находило эхо в произведениях Маркевича, причем он пускал в ход средство, недоступное публицисту — извращенное и порой прямо пасквильное изображение нелюбезных издателю "Московских Ведомостей" лиц. Это сообщало произведениям Маркевича пикантность и давало ему читателей. Под прозрачными псевдонимами он выводил крупных государственных людей, и средняя публика, всегда интересующаяся интимной жизнью высокопоставленных лиц, набрасывалась на сенсационные разоблачения Маркевича с тем же жаром, с каким публика немецкая читает Грегора Самарова и других авторов, пишущих романы на сюжеты из "современной истории". Если верить его трилогии, столь мало оправдывающей свое заглавие: "правдивая история", государственная измена охватила в 60-х и 70-х годах не только общество, но и высшие сферы правительственной власти, не исключая министров и членов государственного совета. Прокуроры и жандармы не преследуют, а покровительствуют крамоле, исправники — друзья пропагандистов и т. п. Прогрессивная молодежь — собрание жалких трусов, невежд и глупцов, для которых, по убеждению положительного лица трилогии проповедника "сильной власти" Троекурова — есть только один путь вразумления: нагайка. — Ср. К.К. Арсеньев "Критические этюды" (часть II); "Русский Вестник" (1886, № 3 и 4). С. Венгеров.
Проза / Русская классическая прозаОнъ былъ лтъ на восемнадцать слишкомъ старе ея, а ей уже шелъ двадцать девятый годъ. Онъ былъ давно женатъ, отецъ семейства…
Какъ это чувство, эта бда, какъ оно стряслось, захватило, унесло его, онъ не могъ бы сказать: онъ этого самъ себ объяснить не могъ.
Онъ ее зналъ двочкой, ребенкомъ. Онъ былъ другомъ, совтникомъ, управляющимъ брата ея, князя Анатолія Васильевича Можайскаго. Она съ дтства привыкла видть въ немъ довренное лицо ея семьи, преданнаго человка, который вчно, письменно и устно, бранился съ ея братомъ за излишнюю трату денегъ, терпливо выслушивалъ воздыханія ея матери и вызжалъ ей, княжн Наталь Васильевн, подъ верхъ надежныхъ скакуновъ, на которыхъ любила она мчаться по полямъ и лсамъ, провожая лто въ деревн.
Въ дни молодости онъ чаялъ, онъ имлъ право ожидать боле блестящей доли. Онъ былъ однимъ изъ самыхъ видныхъ офицеровъ одного изъ первыхъ полковъ гвардіи. Въ памяти его современниковъ еще не исчезла память о лихомъ ротмистр Скавронцев, служак, щегол и отчаянномъ театрал. У него былъ лучшій
Онъ ожидалъ, а съ нимъ весь полкъ, аксельбантовъ ко дню полковаго ихъ праздника. Аксельбанты
Какъ бы ни было, Скавронцевъ не перенесъ такого дара. Онъ на другой же день отрапортовался больнымъ, черезъ мсяцъ подалъ въ безсрочный отпускъ и, получивъ его, ухалъ въ деревню, захвативъ себ кстати въ спутницы Врочку Миловзорову, быстроокую корифейку, "точеныя" ноги и рзко очерченные контуры которой вызывали неистовыя рукоплесканія
Въ деревн Скавронцевъ прежде всего утшенъ былъ тмъ, что, за надломъ крестьянъ своихъ землею (онъ пріхалъ какъ разъ вслдъ за объявленіемъ воли,) и за уплатой казенныхъ и частныхъ долговъ, сдланныхъ имъ во время блестящаго своего гвардейскаго служенія, ему приходилось сказать себ какъ древній философъ:
Чтобы какъ-нибудь устроиться, Скавронцевъ поступилъ въ должность мироваго посредника. Чтобъ утшить Врочку Миловзорову, такъ какъ на отправку ея обратно въ Петербургъ не хватало у него нужныхъ денегъ, онъ ршился на ней жениться.
Мировой посредникъ вышелъ изъ Скавронцева отличный. Врочка Миловзорова, обратившись въ госпожу Скавронцеву, тотчасъ же перестала плакать и начала приносить мужу по ребенку каждый годъ. Къ горю или къ счастью нжныхъ, но стсненныхъ въ средствахъ родителей, ребята эти были не живучи и отходили, по обыкновенію, въ вчность до зубковъ. Но не успетъ, бывало, похоронить одного Врочка, какъ ужь, глядишь, ходитъ тяжелая другимъ. Въ прокъ, видно, пошла ей танцовальная гимнастика…
Въ участк Скавронцева было большое, въ три тысячи душъ, имніе, принадлежавшее князю Можайскому. Имніемъ этимъ вдалъ управляющій изъ дворовыхъ, пьяница и пройдоха, мутившій крестьянъ подъ предлогомъ "сохранить барскую выгоду". Уставной грамоты по добровольному соглашенію, какія до тхъ поръ удавалось вводить Скавронцеву во всхъ почти подлежавшихъ посредничеству его имніяхъ, — онъ настойчиво хлопоталъ всегда именно о такого рода грамотахъ, — онъ здсь, какъ ни стараяся, добиться не могъ. Неумренныя притязанія, безсмысленное упорство возгарались съ новою силой, то съ одной, то съ другой стороны, въ ту минуту, когда, казалось ему, все было имъ вдосталь разъяснено и улажено и оставалось приложить руки въ бумаг… Въ одинъ прекрасный день онъ вдругъ вспомнилъ, что владлецъ имнія былъ тотъ самый князь Анатоль Можайскій, который поступилъ къ нему юнкеромъ въ эскадронъ во время оно и котораго онъ особенно отличалъ за лихость въ верховой зд, а также "и по остальнымъ частямъ гвардейской науки", въ оныхъ же самъ онъ состоялъ извстнымъ докою въ ту пору. Онъ тотчасъ же прислъ въ столу и написалъ слдующее:
"Любезный князь, не знаю, извстно-ли теб, что я нахожусь посредникомъ въ томъ самомъ мировомъ участк, въ коемъ имніе твое большіе Дворы. По случаю введенія въ ономъ уставной грамоты, я, по долгу службы, а также по товариществу, считаю нужнымъ тебя предварить, что ни чорта тутъ подлать нельзя, главное потому, что сидитъ у тебя управляющій горькопійца и мошенникъ не хуже питерскаго ростовщика Коха. Прогони его взашей, сдлай ты милость, и возьми кого-нибудь другаго, а я, пожалуй, могу и надсмотрть за нимъ, такъ какъ, по теперешнимъ моимъ занятіямъ, приглядлся къ этому длу достаточно.
"Всему полку мой сердечный поклонъ. Придется-ли опять увидаться съ камрадами, и самъ не знаю. Дла мои, братецъ ты мой, совсмъ дрянь вышли. Я даже женился и потомство имю; семью вижу впрочемъ рдко, потому постоянно въ разъздахъ и оттого и писать теб пространне не имю времени. Будь здоровъ, душа моя.
"Твой А. Скавронцевъ."
Р. С. Всели у тебя
Черезъ дв недли полученъ былъ отвтъ такого содержанія
"Любезнйшій Александръ Андреевичъ!
Съ симъ вмст препровождаю полную на твое имя довренность на распоряженіе Большими Дворами, съ правомъ смнить ныншняго моего управителя, назначить новаго и вообще длать тамъ все, что теб заблагоразсудится и что ты найдешь нужнымъ и полезнымъ. Кланяюсь теб въ ножки за предложеніе о
"Вс товарищи en corps поручаютъ мн…"
Слдовали дв страницы всякихъ пожеланій, полковыхъ новостей и сплетенъ. Въ другую минуту Скавронцевъ жадно дочиталъ бы ихъ до конца. Но первая часть письма его покоробила. Онъ бросилъ его на столъ, сжалъ брови и фыркнулъ про себя, покраснвъ даже при этомъ: "да что онъ, чортъ его дери, вообразилъ въ самомъ дл, что я себя въ управляющіе ему предлагаю!…"
Кончилось тмъ однако, что онъ, смнивъ въ большихъ Дворахъ, въ силу данной ему довренности, съ полдюжины управляющихъ, оказывавшихся одинъ глупе или воровате другаго, перехалъ туда самъ на воеводство; трехлтіе его истекло; онъ вышелъ
Шелъ уже пятнадцатый годъ, какъ онъ занимался имъ. Обстоятельства его перемнились тмъ временемъ: какая-то старая тетка оставила ему по завщанію тысячъ девяносто денегъ. Получивъ эти средства, онъ поспшилъ отправить двухъ остававшихся у него въ живыхъ отъ многочисленной семьи мальчиковъ на воспитаніе въ ближайшій университетскій городъ, убдивъ и свою непомрно расплывшуюся Врочку переселиться туда "для надзора за ребятами." Самъ онъ остался управлять Большими Дворами. "Каторжное" дло было уже для него неотразимою потребностью. Онъ велъ его съ непоколебимою настойчивостью и какою-то необыкновенною смтливостью. Для рабочаго, для окрестныхъ крестьянъ, онъ былъ именно тотъ "простой" и справедливый баринъ, котораго любитъ, которому вритъ русскій мужикъ. Онъ этимъ довріемъ и любовью достигалъ многаго, недостижимаго для другихъ. Патронъ его, князь Можайскій, давно полковникъ и флигель-адъютантъ, побаивался его въ душ точно такъ же, какъ въ т дни, когда его, юнкера, строгій эскадронный командиръ Скавронцевъ посылалъ дежурить съ метлой въ конюшн. Старая княгиня, маленькая, слезливая и недалекая, каждый годъ прізжавшая на лто съ дочерью въ Большіе Дворы, молилась на него какъ на Провидніе, спеціально назначенное для спасенія сына отъ разоренія. Княжна дразнила ее этимъ обожаніемъ и, въ воспоминаніе одного Диккенсова романа, называла Скавронцева: "нашъ взаимный — и грозный другъ", прибавляла она съ чуть-чуть презрительнымъ движеніемъ губъ.
Онъ звалъ ее, какъ звали ее въ семь, Ташей или Тата, со временъ перваго знакомства съ ней, когда она длинною, худою, двнадцатилтнею девочкой пріхала въ Большіе Дворы съ матерью изъ-за границы, гд он предъ тмъ прожили года четыре сряду, и гд она въ продолженіе этого времени "перезабыла свой русскій языкъ". Онъ очень плнился тогда этимъ ея галлицизмомъ и забавными оборотами рчи и подбивалъ ее постоянно на разговоры, которые лукавая двочка, замтивъ это, вела уже нарочно на самомъ изломанномъ русскомъ язык. Поздне сталъ онъ учить ее верховой зд и доводилъ до слезъ своимъ "педантствомъ", по выраженію ея. Онъ съ своей стороны называлъ ее "бшеною" и въ продолженіе нсколькихъ лтъ никуда не пускалъ здить безъ себя. А такъ какъ ни единая душа въ Большихъ Дворахъ не ршилась бы осдлать ей лошади безъ приказанія Александра Андреевича, а самому ему часто некогда было хать съ нею въ то именно время, когда ей вздумывалось, Таша дулась и по цлымъ часамъ не говорила съ нимъ, сидя подл матери за какою-нибудь ручною работой, не поднимая глазъ и съ продольною морщинкой между каштановыми, тонко очерченными бровями. Онъ очень любилъ эту морщинку и ея нмой гнвъ и, въ свою очередь, притворялся обиженнымъ. Робкая, маленькая княгиня-мать испуганно тогда переводила вопрошающіе взгляды съ дочери на Скавронцева и обратно и начинала вздыхать… Кончалось обыкновенно тмъ, что Александръ Андреевичъ выпрямится вдругъ во всю длину свою и возгласитъ веселымъ басомъ: "ну, капризница, пожалуйте, лошади поданы, извольте амазонку надвать!"
