Читаем Ключи от бездны онлайн бесплатно

В ту апрельскую ночь 1946 года в кремлевскую программу кинопоказа (а крутили обычно по два фильма) неожиданно был включен «Голем», классика еще немого кино. И все смотрели, как глиняная кукла, оживленная человеком, разгуливает по золотому городу Праге, совершая убийство за убийством. Участники просмотра то и дело исподтишка поглядывали на Хозяина, пытаясь разгадать, что у него за настроение, почему именно сейчас и именно такой фильм пришелся ему по сердцу. Но Хозяин оставался бесстрастным — внешне, во всяком случае. Никто из Политбюро не мог раскусить, что означает его внезапное желание посмотреть этот фильм: приговор кому-то определенному или хитроумное руководство к действию — из тех руководств, которые надо правильно понять, если не хочешь кувыркнуться с вершины власти.

И лишь потом, в начале четвертого ночи, когда из кинозала перешли к столу, уставленному бутылками красного вина и коньяка, фруктами и всеми полагающимися закусками, включая цельных молочных поросят, расположенных по разным его концам — особое пристрастие Хозяина — он сказал, обгладывая поросячье ребрышко:

— А такая кукла, которая ходит и убивает, очень нам пригодилась бы. Может, производство таких кукол получилось бы и пострашнее любой атомной бомбы, а? Кстати, — он резко повернулся к Берии, — как продвигается наше дело с атомной бомбой?

Берия ждал этого вопроса. Быть не могло, чтобы Хозяин не поинтересовался проектом, и все документы были у Берии под рукой. Он готов был уже предъявить их и сделать полный доклад, но вдруг ему почудилось, что Хозяин в неплохом настроении — в том настроении, когда можно затронуть и скользкие темы. Берия решил рискнуть, пользуясь моментом, и заговорил об откровенном саботаже со стороны знаменитейшего академика. Он никак не мог взять в толк, почему Хозяин бережет этого академика. Ну, лауреат Сталинской премии, герой Труда, тремя орденами Ленина награжден, один из ближайших кандидатов на Нобелевскую премию, друг всех виднейших ученых мира, которые по отношению власти к нему, этому академику, делают для себя выбор, как им самим относиться к Советскому Союзу — и все равно, не таких обламывали и убирали. И почему-то Хозяину неприкрытое хамство академика нравится, нравится, когда он заявляет, что те, кто в ядерной физике смыслят как свинья в апельсинах, пусть в физику и не суются, даже если в политике они гении. Любого другого за такое хамство Хозяин сгноил бы, а тут — лишь посмеивается в усы. И ище больше посмеивается в усы, когда академик прикладывает самого Берию. Словно говорит Берии: мол, смотри, ты у меня всемогущий ровно настолько, насколько я тебе дозволяю, а если перестану дозволять — так тебе любой в морду наплюет, и ты у меня утрешься. Любит Хозяин стравливать людей, только им от этого не легче…

Набравшись духу, Берия заговорил о том, что академик явно саботирует ядерный проект.

— Вот посмотрите, — тихо говорил он Хозяину, предварительно оглянувшись и убедившись, что все другие члены Политбюро сидят не ближе, чем в трех метрах от них, — по нашим данным, агрегат для производства чистого кислорода, который наш академик должен был создать, выходит в два с половиной раза дороже, чем уже существующий английский агрегат. Это же никаких народных денег не хватит, если за кубометр кислорода мы будем выкладывать в два с половиной раза больше, чем англичане! А академику, замечу, были созданы для работы все условия, твори не хочу, чтобы сделать лучшее в мире…

— Ты мне скажи, — перебил его Хозяин, — для производства нам нужен совсем чистый кислород?

— Да, — подтвердил Берия, — совсем чистый.

— И с этой установкой кислород выходит чище, чем у англичан и американцев?

— Ну… — Берия задумался. — Во всяком случае, не хуже.

— Значит, выходит еще лучше, раз ты так говоришь, — рассмеялся Хозяин. — А теперь подумай. Наш народ — великий народ. Погляди, как он напрягся, чтобы Гитлера одолеть. Так неужели он не напряжется еще немного, чтобы у нас была атомная бомба? Одна дорогая установка — это не потеря Донбасса и не вывоз заводов на Урал. А? Как-нибудь народ оплатит. А за ценой нам стоять нельзя…

Он покачал головой. Берия понял. Еще бы, прошло немногим больше месяца с Фултонской речи Черчилля. Выстраивалась новая система взаимного страха, и Хозяин считал необходимым, чтобы в этой системе последнее слово оставалось за ним.

Конечно, зерно сомнений Берия заронил, и оно дало свои всходы. В августе Совет Министров примет решение о нецелесообразности созданной академиком установки, и его подвергнут некоей мягкой разновидности домашнего ареста. Большего Хозяин сделать не разрешит, и все доводы Берии разобьются о его странную симпатию к академику.

Но все это будет потом, и не так, как могло бы быть… А у этого разговора последствия окажутся совсем неожиданными. И последствия эти уже готовы были коснуться Сергея Матвеевича Высика, начальника милиции небольшого подмосковного местечка.

Много лет спустя Высик размышлял, что могло бы быть, поведи он себя несколько иначе, попробуй сразу выпрыгнуть из мясорубки, начавшей его затягивать, а не устремляться вперед, чтобы в последний момент чудом проскочить между ножей этой мясорубки целым и невредимым. И стоило ли ему выкидывать ту старую детскую куклу? Может, лучше было бы оставить на память, и тогда эта кукла не снилась бы ему порой, с поблескивающими глазками и с окровавленным ножом в негнущихся пальчиках. Не снился бы ему и другой сон, про пустой город и про белые тени людей на черных сожженных стенах — людей, пойманных в движении, в преходящих заботах о сиюминутном…

Но кому дано предвидеть будущее?

А на исходе той ночи, когда Хозяин прокатил в лимузине по Арбату, машинально щурясь на первые проблески рассвета, судьба Высика была решена на многие годы вперед. Хозяин размышлял о том, что — да, куклы-убийцы были бы пострашнее атомной бомбы и что стоит подписать распоряжение о создании строго секретного исследовательского центра, где проблемами работы с человеческой психикой занялись бы с новой, неожиданной стороны.

Последствия задуманного в тот момент эксперимента аукнутся Высику не раз — и больше всего спустя сорок с лишним лет, в олимпийское лето восьмидесятого года.

Однако в первую очередь начальнику местной милиции предстояло разобраться совсем с другими делами.

— Начальник!.. Эй!.. Товарищ лейтенант!.. Сергей Матвеич!..

Многие непроизвольно зажмурились, когда Высик встал и, не таясь, пошел в предрассветном тающем сумраке к заброшенному дому, вокруг которого разместилось оцепление. И без того нервы у всех на пределе, ведь сколько часов провели в засаде, а тут еще… Казалось, вот-вот грохнет выстрел из того или другого темного окна, и начальника местной милиции не станет.

Но Высик спокойно брел, и ничего не происходило. Когда он взялся за ручку перекошенной, кое-как висящей на петлях входной двери и потянул ее на себя, люди в оцеплении начали вставать. Что-то пошло не так, ясно, и банды в доме нет, хотя по всем приметам она должна была бы там находиться. Встало местное начальство, местные оперативники и взвод автоматчиков из спецчастей, вызванный для этого дела (было принято решение в случае сопротивления ликвидировать банду на месте ввиду ее особой опасности), тоже встал.

Высик ненадолго исчез в доме, потом опять появился в проеме двери и махнул рукой.

— Идите сюда!

Первым к нему направился районный глава госбезопасности, полковник средних лет.

— Ну? — спросил он, подходя. — Что ты там углядел?

Высик кивнул на дом:

— Лежбище они себе здесь устраивали, это точно. А смылись часов десять назад.

Он указал на две миски, стоящие на грубо сколоченном столе среди кружек и пустых бутылок. В одной из них оставалось немного квашеной капусты, в другой лежали три соленых огурца, которые заветрились и подвяли как раз так, как это бывает приблизительно за полсуток, если нет рассола.

— И в то же время… — пробормотал оперуполномоченный, осматривая обстановку комнаты, стол и стулья, четыре лежанки по углам, печку-чугунку, труба которой была подведена к дымоходу полуразвалившейся «голландки», чуть выше того места, где в «голландке» осыпался кирпич.

— Вот именно, — закивал Высик. — Дымок из трубы видели вечером, перед тем, как мы взяли дом в окружение. В чугунке растопка сгорает быстро, даже уголь, а топили… — Высик открыл дверцу печки, заглянул внутрь, принюхался. — Да, дровами топили, это с самого начала было понятно.

— Получается, они что-то заподозрили и успели удрать — в последний момент, когда наше кольцо еще не замкнулось, — подытожил опер.

Высик продолжал покачивать головой.

— Вопрос в другом. Зачем им вообще понадобилось так рано затопить печку, в светлое время суток? Дни сейчас теплые. По ночам подмораживает — вот ночью и подтопили бы. Могли бы в сумерках начать топить, когда в темном небе дыма не видно, оно и для них самих безопасней.

— Хочешь сказать, они это сделали специально, чтобы этот дом стал для нас ложной приманкой? — нахмурился опер. — Но тогда получается, надо со стрелочниками разбираться: не по заданию ли банды они навели нас на ложный след? И зачем банде Сеньки Кривого это понадобилось? Где-то в другом месте учинить разбой, пока мы ждем их здесь и все силы сюда стянули?

— Очень может быть, — сказал Высик. — Но тогда, получается, эта комедия со стрелочниками была придумана кем-то очень хитрым. Нет, на ум другое приходит…

На этот дом, где, возможно, укрывалась банда Сеньки Кривого, за которой Высик и другие руководители местных «органов» гонялись уже довольно давно, вышли благодаря стрелочникам, мужу и жене. Они жили в служебном домике при железнодорожных путях, сторожка была как раз в том месте, где эти пути расходились. Одна ветка путей вела в тупик (в «отстойники», или на «угольную линию», как называли эту ветку местные жители, потому что там в основном держали составы с углем), другая была местной, проходила через область и завершалась почти сразу за пределами Московской области, а по третьей проносились поезда дальнего следования, готовые отмахать сотни и тысячи километров.

Супругам этим, по фамилии Доброволины, было лет по пятьдесят, и они не только переводили стрелки, но и совершали путевые обходы, следили за порядком и, если надо, вызывали ремонтные бригады. Поручено им было приглядывать и за сохранностью складов и товарняков, стоявших на «угольной линии». Стрелочникам даже выделили одну берданку на двоих — после известных событий, случившихся в марте. Высик тогда только принимал район, и кровавая история вокруг складов стала самым первым его делом.

Банда Сеньки Кривого тоже очень интересовалась складами. Даже слишком. Правда, после того как Высик взялся жесткой рукой наводить порядок, дерзкие вылазки сошли на нет, но те или иные неприятности время от времени приключались. Разумеется, стрелочники против банды ничего поделать не могли, но храбрости пальнуть разок-другой в воздух, отпугивая подозрительные тени, у них хватало.

А несколько дней назад Доброволин Фома Иванович заявился к Высику растерянный, бледный, и сказал, что хотел бы поговорить с ним наедине. Высик увел стрелочника в свой кабинет, и тот поведал, что появился у них странный мужик, интересовавшийся, как работают стрелки и нормально ли обеспечивается безопасность эшелонов — в смысле, если товарняк с ценным грузом направят в тупик, то успеет ли какая-нибудь банда разграбить его за полчаса, или вооруженная милиция подъедет раньше? Мужик строил из себя проверяющего и велел стрелочнику держать язык за зубами — мол, идет секретная проверка бдительности местных властей. Но Доброволина что-то смутило в этом мужике: на проверяющего он был не больно-то похож. Стрелочник и его жена припомнили, что как будто и раньше видели его возле складов, причем одет он был совсем по-другому и находился в компании двух-трех человек, которую иначе как бандитской, не назовешь. Супруги ни в чем не были уверены. Их одинаково пугали перспективы либо загреметь на крупный срок за разглашение секретных сведений или за пособничество бандитам, либо быть убитыми как ненужные свидетели во время налета, если они промолчат, или в результате бандитской кровавой мести, если не промолчат, а кто-то из бандитов вырвется из засады, которую поставит милиция. Как говорится, куда ни кинь всюду клин. Подумав и посовещавшись, Доброволины решили приватно поговорить с Высиком: за ним уже успела закрепиться репутация человека, который других не подводит и которому можно доверять. Вот и теперь Фома Иванович просил, чтобы начальник милиции потихоньку проверил все сведения, но при этом, если бандиты и впрямь готовят нападение на какой-то ценный эшелон, чтобы выглядело так, будто Высик узнал об этом своими путями, а они, стрелочники, здесь ни при чем.

Высик отнесся к сообщению Доброволина очень серьезно. На какие безумные выходки и на какие зверства способна банда Сеньки Кривого, он отлично знал. Осторожно, чтобы раньше времени не «нашуршать», Высик навел справки о составах с ценными грузами, которые могут проследовать мимо в ближайшие дни. В списке составов взгляд его задержался на поезде, где был вагон с ширпотребом — в частности, там числились безопасные бритвы. Бритвенные лезвия, как и швейные иглы, ценились в то время буквально на вес золота. Всего лишь за два-три лезвия на толкучке можно было взять хоть полмешка картошки, хоть шмат настоящего сала, хоть вдоволь яиц и растительного масла. Это если их на продукты менять. Если же продавать за деньги, все равно получится так на так… А тут — несколько ящиков с тысячами, если не с десятками тысяч бритв. Даже подумать страшно, какие деньжищи можно огрести, пустив эти лезвия на продажу через разные рынки и барахолки! На месте бандитов, — а Высик не сомневался, что бандиты неплохо соображают, — он взял бы эти очень компактные ящики с бритвами и, может, что-нибудь еще, не связываясь со всем остальным. Бритвы можно переложить на подводы или загрузить в угнанную машину буквально за пятнадцать минут и к моменту появления милиции быть уже далеко-далеко, никаких следов не найдешь и не догонишь. И это при условии, что милиция подъедет быстро, а стрелочники успеют позвонить… Но позвонить им не дадут ни в коем случае, их первым делом свяжут… Впрочем, свяжут — еще мягко сказано. Глотки перережут — и вся недолга. Банда Сеньки Кривого не церемонилась со свидетелями и с людьми, оказавшимися на ее пути.