Читаем Ключ под ковриком онлайн бесплатно

В конце лета ночи становились всё холоднее, и Лёсику с Олежкой приходилось надевать куртки, отправляясь засветло на рыбалку в порт. Олежка, двоюродный брат, был младше на два года. Ну сущий ребёнок, – по-взрослому снисходительно улыбался Лёсик. Вот и вчера пришлось повозиться с ним на замысловатом пути к причалу. Каждый скользкий камень на берегу знали наизусть. Где пролезть под забором, где перепрыгнуть, где затаиться. Сначала удирать от портовых собак, потом от хромого и, наверное, поэтому злого сторожа с квадратиком усов под носом. А на пирсе уже моряки, они добрые. Семилетний Лёсик, вспоминая вчерашние приключения, опять замечтался. Городок на берегу моря продувался малосольными ветрами круглый год. А улочка, на которой они жили, настолько близко подходила к берегу, что шум прибоя слышался почти всё время. Особенно ночью. Около детсада, куда ещё недавно водили Лёсика, высилась огромная бронзовая скульптура: рыбаки в волнах добывают белугу. Рыбина была здоровенная, в два человеческих и в четыре детских роста.

В те времена чёрной икры на Азове добывалось много. Дети её ненавидели. Солёная и невкусная. Ведь куда лучше пломбир за двадцать копеек, особенно шоколадный. В магазине Гофмана, куда Алексея посылали за молоком и хлебом, не было этого, странно любимого взрослыми, кушанья. Дети думали, что магазин называли в честь сказочника. Оказалось, по фамилии завмага. Завмаг этот был какой-то могущественный среди взрослых авторитет. Других деталей Лёсик не понимал, да и не особо интересовался. Сказано к Гофману – ну и айда босиком по тёплой грунтовой дороге. Возможно, икры в магазинчике не было потому, что она шла на экспорт. В старших классах Алексей уже понимал, что спустя тридцать лет после войны людям нужнее были многоэтажки, заводы и санатории. Тем не менее, бабушка на свою скромную воспитательскую пенсию нет-нет, да и покупала пол-литровую банку малосольной зернистой, за пятьдесят рублей, у рыбаков из-за высокого портового забора. Не то, чтобы дед Коля с бабушкой были какими-то богачами. Бабушка после войны до самой пенсии и даже больше работала в интернате для детишек-сирот. У неё-то и своих детей было шестеро, и всё равно вдобавок чужих растила. Впрочем, какие же они чужие.

Дед учил Лёсика плавать, рыбачить, играть в шахматы и смотреть футбол. Это теперь Лёсик понимал, что надо болеть вместе с дедом за «Динамо» Тбилиси. А когда был маленький, спрашивал во время футбола у взрослых: где тут наши, а где немцы. Хотя вся улица была за «Шахтёр» или киевское «Динамо», дед болел за команду из города, где они с бабушкой познакомились в сорок четвёртом. Прямо в госпитале, куда дед Коля попал после тяжёлого ранения. Ну тогда, конечно, совсем не дед. Молодой неунывающий парень из таёжного посёлка.

Обычно у всех детей по две бабушки, – уже знал Лёсик. Но не всегда по два деда. Потому что один, а то и оба, могли оказаться погибшими на войне. Вторая бабушка Лёсика жила в деревне. Там было много удивительного и необычного. Огромная русская печь, как в сказке про Емелю. Необычный говор, смесь русского и украинского. А ещё корова с огромными очами и тёлка. Тёлку звали Лютка.

– Людка, Людка – повторял Лёсик, а деревенская бабушка улыбалась. И объясняла: Лютка, потому что родилась в лютом. По-украински значит в феврале. Март это березень, поэтому тёлка, рождённая в марте – Берёзка. Апрель – квитень, стало быть Квитка. Ну и Майка…

– Если родилась в мае! – догадался Лёсик. Хотя май на украинском был травень.

Обо всё этом и размышлял Алексей на своей первой школьной линейке. Вдруг из хрипящих репродукторов громко донёсся скрипучий голос грозной тётки с громоздкой высокой причёской. Это рыжее сооружение у неё на голове было похоже на Вавилонскую башню из журнала «Огонёк». Лёсик, впервые в жизни одетый в неудобный и нелепый костюм, немного испуганно оглядел новый для себя мир. Этот мир был огромный и шумный, и назывался школьный двор. Столько детей сразу Лёсик видел только по телевизору, когда показывали, например, столицу. А настоящих бледных москвичей летом очень много приезжало к ним в городок прямым поездом. Их на улице было видно сразу. Обгоревшие на солнце с непривычки и от нетерпения, в первые же дни отдыха. Красные, как варёные раки. Лёсик жалел наивных жителей столицы. Что за будни у них? Сплошные площади и колонные залы, только и делай что ходи на демонстрации, а моря-то и нет. Вот разве что парад на девятое мая, вот это да. Бравые подтянутые ветераны со сверкающими медалями, безукоризненно чеканящие шаг солдаты и так же безукоризненно отбивающие ритм военные оркестры. Не то что на первом звонке сегодня. Шум, гвалт, как на птичьем рынке. Линейка уже заканчивалась грустной песенкой «Учат в школе». Ветерок с моря призывно зашелестел листами огромных тополей. Ну и хорошо, подумал Лёсик, было интересно, а теперь пойду-ка я на пляж. Но что это? Оказалось, что войти в школу было легко, а выйти непросто. Лёсику стало себя жалко. Он грустил, озирая огромный школьный двор, обнесённый кованой оградой.

Начались уроки. Учительница с трудно запоминающимся именем Лидия Хаджумаровна восторженно поведала, что весь год они будут учить буквы и к концу первого класса научатся читать. Лёсик читал уже давно, и ему стало скучно. Ну уж нет. Поброжу хоть по школьному двору, если на море нельзя, – встал тихонько Лёсик из-за парты и двинулся в коридор. Учительница застыла, долго соображала, что к чему, потом громко его одёрнула. Лёсик был в ступоре, на него никто никогда не кричал раньше. Что за день такой?

Наверное, поэтому на ближайшей перемене аккуратный первоклассник в новом костюмчике около школьного забора как бы невзначай подпрыгнул, вскарабкался на каменный парапет, и, прошмыгнув в дыру между коваными прутьями, выскользнул на волю. Перевёл дух. По эту сторону легче дышалось, и снова зашумело море. Тем временем раздался неприятный звонок на урок. Звучал совсем по-другому, чем перед этим на переменку. Малышня, повизгивая и толкаясь, как стайка гусят во дворе у деревенской бабушки, кинулась в корпус, подгоняемая учителями. Лёсик пошёл снаружи вдоль ограды. Старшеклассники, совсем взрослые, кое-кто даже с проступающими усами, играли в футбол – там, внутри двора. Совсем презирая звонок. Мяч вылетел через забор. Лёсик хотел было поймать, но его опередил какой-то расторопный пацан. У него на лацкане была звёздочка с профилем Ленина. Не меньше, чем второклассник, – уважительно подумал Лёсик. Этот тип пнул по мячику, но не смог перебросить забор. «Давай, шкет», – поторапливали старшеклассники. Шкет ещё раз – и снова не получилось. После третьей попытки не выдержал Петя, старшеклассник с усами. Его имя Лёсик узнает через пару лет, когда Петю прямо из-за парты оденут в наручники, затолкают в жёлто-синий бобик и больше не вернут.

Лёсик знал, что такое наручники. У них был сосед по улице, здоровенный парень дядя Витя. Он был очень взрослый, лет семнадцати, а то и больше. И вот однажды вечером на улице случилась какая-то нехорошая история. Так говорила бабушка. С приездом милиции и скорой помощи. Взрослые скрытничали по этому поводу, Лёсик не особо расспрашивал, но кое-что подмечал. Да и потом, однажды подвыпивший кореш деда Коли – так он себя называл – обронил при встрече у гастронома: Алексей, твой дед настоящий герой. Лёсик узнал, что увалень Витя с дружками хотели сделать что-то очень плохое. Что именно, Лёсик не понял, и вообще его представления о плохих, а тем более очень плохих поступках, были весьма скудными. А дед Коля, седой, маленького роста, весельчак и балагур, с этими дружками подрался. Потом лежал в больнице. Зато одному из дружков сломал руку, а другому свернул челюсть. Так шептались бабушка с мамой.

И вот, в нетерпеливом ожидании футбольного мяча, старшеклассник Петя обозвал неуклюжего второклашку как-то очень забавно, по-взрослому, тремя словами через запятые. Ни разу прежде Лёсик таких слов не слыхал, но они ему понравились и запомнились. Тем более, остальные старшеклассники закатились от смеха. Вот оно как взрослые называют нелепого смешного персонажа, – смекнул Лёсик и неспеша побрёл домой.

У двора стоял грузовичок. «Ура, тётя Марина приехала!» – обрадовался Лёсик. Это была мама Олежки, она работала заготовителем в Ростовской области, за тридевять земель и триста километров. Кто такие заготовители, Лёсик не до конца разбирался. От этого слова веяло сибирским холодом и соболиными шкурами, но грузовик привёз помидоры, яблоки и арбузы.

«Награды полей» – именно так третью осень подряд взрослые весело называли гостинцы тёти Марины, и, посмеиваясь, поглядывали на Лёсика. Дело в том, что Лёсик читать научился рано, и с удовольствием выхватывал буквы все подряд и отовсюду. И вот как-то таскал он по двору газету «Труд» с передовицей «Награды полей», и расспрашивал взрослых, зачем поливать награды, они ведь заржавеют. Мама, улыбаясь, объяснила, что награды это не только ордена и медали, что хранятся в ящике стола деда Коли. Лёсик тогда не мог понять, какие ж ещё бывают награды. Он, когда ещё был маленький, однажды сказал деду, мол, у тебя всего семь медалей с орденами, а я видел ветеранов, у которых по десять и больше. Дед ничего не ответил, пожал плечами и вышел на перекур. Хотя только недавно курил. Больше Лёсик об этом не спрашивал.

Когда собирается огромная семья, все пути во дворе ведут к обеденному столу. Было очень душевно. В этот раз, в честь первого сентября, приехало много взрослых. Даже отец Олежки, врач-хирург, родня называла его Толиком. Хотя Лёсик знал, что настоящее его имя Тажудин Гаджиевич. «Алексей, ты парень серьёзный, – говорил ему дядя Толик. – Тебе скажу, потому что они не понимают. Я агулец. А ещё у нас аварцы, даргинцы и много других». Дядя Толик разговаривал с Алексеем как со взрослым и серьёзным парнем, но сам агулец был совсем несерьёзный. Никогда ни на что не жаловался, всегда веселился, а соседскую девчонку Вальку называл Валка. Многие шутки дяди Толика Лёсик не понимал. Например: «цветы без шампанского – деньги на ветер». Однажды Лёсик случайно услышал, что на праздник доктор Толик пил спирт. «Из кружки Эсмарха?» – по-взрослому осведомился Лёсик.

Всю огромную родню одновременно Лёсик ещё не видал никогда, уж слишком она была велика и велика была страна, по которой разъехались шестеро бабушкиных детей. Взрослые выпили за Победу. Деда уговорили рассказать о войне, что он делал крайне редко. Да и рассказывал в основном смешные случаи. А может быть, просто смешного было мало, поэтому дед так мало и рассказывал.

Дед Коля был морским пехотинцем. Как-то к ним в госпиталь приехал известный артист. Поёт всякие арии – фронтовики молчат. Артист старается изо всех сил, то про паяца, то про какого-то Онегина, то арию Хозе из оперы Бизе, а матросня скучает. Артист такой – ну я вам задам! И как давай наяривать блатные песенки, похабные частушки – моряки в восторге, кричат, хлопают. Известный артист взял паузу, нахмурился, и возмущённо: что вы за люди? Я вам классику – вам скучно, я муру какую-то – вы в восторге. «К чёрту классику, муру давай» – закричали десантники в ответ.

Все за столом весело засмеялись, и Лёсик вдруг вспомнил взрослое выражение, услышанное от старшеклассников сегодня на футбольном поле.

– Ну настоящий …! – и Лёсик выпалил отчётливо и с расстановкой три новых слова, услышанных сегодня от старшеклассника. Мол, вот смешной малый этот артист. Лёсик довольно замолчал, наслаждаясь произведённым эффектом.

Повисла тишина, которую Алексей вспомнит в восьмом классе, читая финал гоголевского «Ревизора». Тётя Марина нашлась первой. И произнесла, как ни в чём не бывало: ну что ж, кажется, начинается взрослая жизнь. Это точно, – подумал Лёсик, вспоминая высокую кованую ограду, в которую теперь придётся входить каждый божий день. Десять лет, целая вечность и даже больше. От звонка до звонка, повторил про себя Лёсик непонятную раньше фразу. Которую однажды обронил во взрослом разговоре Витя, сосед через дорогу. Тот самый, с профилем Ленина на груди.

Городок наш на берегу моря продувался малосольными ветрами круглый год. Самая задрипанная школа была прям около порта. Зато персонажи в школе были самые колоритные. Серёга, сосед по парте, который первого сентября в первом классе не ходил на линейку, потому что надоело за два предыдущих раза. Огромный детина девяти лет лупасил весь класс и половину школы. До конца букваря он так и не доучился, пошёл на повышение в спец-интернат для трудных детей и подростков, а к четырнадцати годам уже сел не за парту, а за грабёж.

Иногда он появлялся в городке, прежде чем снова отправиться за новыми татуировками. Однажды поймал Мазура (фамилия такая, имени никто не знает), усадил на лавочку, воткнул в неё же финку ручной работы и объяснил правила игры. Мол, отходим в разные стороны на десять шагов, потом по сигналу кидаемся к ножу, кто первый схватит, тот другого и зарежет. По сигналу Мазур бросился наутёк, и не видел Серёгу с тех пор пятнадцать лет, пока не встретил в церквушке, где бывший гроза района каялся и замаливал грехи на посту заместителя дьячка.