Читаем Клинки Приречья (ЛП) онлайн бесплатно

========== Юность буйная и грешная ==========

*****

— Матушка, он мертвый.

— Кто мертвый, Ричард?

Его мать не подняла глаз от теста, которое раскатывала. Они жили в деревне — смерть животных здесь была не в диковину. Да и сын ее был не так уж потрясен, кажется. Впрочем, с ним это нечасто бывало. Она, как могла, учила его ничего не бояться.

— Человек в саду.

Октавия Сент-Вир аккуратно отложила скалку, вытерла руки о передник и подобрала юбки. У порога она сунула ноги в деревянные сабо — земля по весне была еще грязной. Мальчик последовал за ней в сад, где под яблоней, неподвижно как мертвый, лежал человек, крепко прижимая что-то к груди.

— О нет, дорогой, он не мертв.

— От него пахнет смертью, — возразил ее сын.

Октавия рассмеялась.

— Ну да. Он мертвецки пьян, только и всего, к тому же, стар и, наверное, болен. На нем хорошие сапоги, но они стоптаны, видишь? Должно быть, он проделал долгий путь.

— Что это он держит? — Прежде, чем она успела его остановить, ее сын стал тянуть из рук старика какой-то предмет, который тот сжимал в складках своего грязного плаща.

Как труп в комедии, старик внезапно сел прямо, продолжая стискивать один конец длинного заостренного предмета, другой конец которого был сейчас в руках у ее сына. Острие меча, заключенного в растрескавшиеся кожаные ножны. Обычно сдержанная Октавия вскрикнула.

Старик издал яростный рык. На большее его бы сейчас вряд ли хватило, но пояснений не требовалось.

— Ричард, — произнесла Октавия, подбирая слова так тщательно, будто вернулась на урок риторики времен своего девичества, хоть там и были в ходу иные фразы, — положи меч этого человека.

Она видела, что сыну вовсе этого не хотелось. Его пальцы сомкнулись на головке эфеса, окруженной, в свою очередь, металлической воронкой, у которой, без сомнения, тоже было собственное название. Это была добротно выполненная деталь, предназначенная, очевидно, защищать кисть от любых посягательств извне.

Старик снова зарычал. Он потянул было меч на себя, но был так слаб, а хватка мальчика оказалась такой крепкой, что клинок просто выскользнул из ножен. Октавия увидела, как из-под кожаной оболочки проглянула острая сталь.

— Ричард, — она воспользовалась известным каждой матери Повелительным Голосом, — сейчас же.

Ее сын поспешно бросил меч и опрометью вскарабкался на ближайшее дерево. Там он отломал ветку, что было строжайше запрещено, и замахнулся ею в небо.

Старик торопливо вернул оружие в свое личное пространство зловония, лохмотьев, голода и дряхлости. Он закашлялся, харкнул, сплюнул, повторил всё сначала, и натужно стал подтягивать тело вверх, пока не привалился спиной к стволу яблони.

— Шустрый малец, — проговорил он. — Сверзится — шею свихнет.

Прикрыв глаза ладонью от солнца, Октавия посмотрела на мальчишку на дереве.

— Нет, — сказала она, — он никогда не падает. Вы привыкнете. Хотите воды?

*****

Старик помогал по хозяйству — не слишком усердно, но хоть как-то. Когда он был трезв, то колол дрова и носил воду для их скромного жилища. Руки у него были крепкие. Он даже протрезвел настолько, чтобы провести целый день и большую часть следующего, полируя песком каждый дюйм своего длинного — примерно по плечо мальчику — изъеденного ржавчиной меча, а потом снова и снова натирая клинок маслом. Ничьей помощи он не принял. Ричард набивался, конечно. Но старик заявил, что от того одна нервотрепка, вечно крутится волчком, постоял бы смирно хоть какую-растакую минуту, и со стола бы слез — да-не-вверх-по-стропилам-от-тебя-кого-хошь-кондрашка-хватит-давай-ка-топай-отсель-коли-шило-в-заднице.

— Это мой дом, — сказал Ричард. — А ты тут из милости.

— Ан нет. В прислугах я тут. Так-то вышло. На побегушках у госпожи твоей матушки, да хоть гордость моя при мне, а ей-то книги эти зачем все вообще? И папаша твой где?

Ему уже приходилось такое слышать.

— Остался в прошлом, — важно произнес он. — Не пришелся ко двору. Она больше любит книги. И меня. — Ричард снял с полки один из томов. Предполагалось, что сперва он должен спросить позволения, но матери поблизости не было. — Здесь рисунки. Звери изнутри. Наизнанку. Видишь?

Он выбрал самую наглядную картинку. В прошлом году ему было страшно ее рассматривать, но теперь, когда он был большой, это доставляло ему жутковатое удовольствие. Ричард без предупреждения сунул ее прямо под нос старику.

Его реакция оказалась куда более бурной, чем мог вызвать даже самый отвратительный рисунок. Как только Ричард ткнул в него книгой, тот отскочил назад, опрокинув стул, и выбросив вперед руку, попытался выбить книгу из рук мальчика.

Мальчишка проворно увернулся, спасая от старика материнскую собственность. Ему вовсе не улыбалось получить вместо обеда отбивную из своей же филейной части — такова была обычная в их доме кара за порчу книг.

Старик отступил, тяжело дыша.

— На пришествие Зверя глядишь, — прохрипел он. — Бесово отродье.

И снова ринулся к нему. Ричард быстро прикрыл книгу.

Старик принялся гонять его по комнате, нанося удары под разными углами — сверху, снизу, сбоку… Это было и страшно, и весело. Старик никогда не сумел бы даже пальцем до него дотронуться. Ричард заранее знал, куда нацелена его рука, хотя она, конечно, никогда не достигала цели.

Редко повышавшая голос Октавия, войдя в комнату, закричала:

— Что это, черт тебя возьми, ты тут делаешь с моим сыном?

Старик замер. Он выпрямился, и несколько раз глубоко вздохнув, сумел-таки внятно произнести:

— Госпожа, я его обучаю. Искусству фехтования. Вы не могли не заметить, что у него есть способности.

Октавия положила мертвого скворца, которого держала в руках.

— Боюсь, что не заметила, — проговорила она. — Что ж, продолжайте.

*****

Ричард упражнялся в саду, с палкой. Криспин, его лучший друг, тоже был бы не прочь, но родители внушили ему, что сталь-де лордам не по чину. Благородным господам надлежит нанимать тех, кто станет махать за них мечом, так же, как мыть посуду, гладить рубашки или подсчитывать расходы.

— Но это не сталь, — убеждал Ричард, — это дерево. Просто палка, Криспин, ну, давай же.

Старик не имел ни малейшего желания учить Криспина, тем паче, что это могло как-то дойти до его отца, поэтому Ричард просто показывал другу всё, чему научился сам, и они упражнялись вместе. Хоть он и видел, что получалось у Криспина не очень, но держал эту мысль при себе. Криспин был парень с характером. Он мог подолгу по-глупому таить обиду, искуплением которой обычно становилась драка или тщательно продуманный извинительный ритуал собственного изобретения.

Ричард ничего не имел против. Криспин был горазд на выдумку. Его затеи никогда не повторялись и не бывали скучными — а говоря по правде, и трудными тоже. Ричард запросто мог с завязанными глазами перейти ручей по сухому бревну или достать птичье гнездо из-под карниза над самым верхним окном. Правда, он получил дома нахлобучку, после того, как взбирался по дымоходу, потому что в дымоходах грязища, и матери пришлось потом повозиться, отстирывая всю его одежду. Но Криспин отдал ему за это свою лучшую биту, так что всё вышло совсем неплохо. Да и другие придумки Криспина ничуть не уступали его идеям с сатисфакцией. Именно Криспин додумался, как им заполучить предназначенные для гостей на трапезе Последней Ночи пирожные, и представить всё так, будто их стащила кошка. И он же прикрыл Ричарда в тот раз, когда они позаимствовали охотничьи копья отца Криспина, чтобы играть в Королей в саду, и позабыли вовремя вернуть их на место. Они никогда не ябедничали друг на друга, что бы там ни было.

Отец у Криспина был что надо — ну, разве что кроме пунктика насчет стали. Он сквозь пальцы смотрел, когда приятели попадались на воровстве яблок из его садов, и даже позволял Ричарду кататься на лошадях, что паслись на пастбище. Если тому удавалось поймать одну из них (но только не жеребую кобылу), он мог проехаться верхом, и Криспин вместе с ним — таков был уговор.

Отцом Криспина был лорд Тревельян — за ним хоть и числилось место в Совете Лордов, но Город он не жаловал и не появлялся там без особой надобности. Каждый Квартальный день управляющий Тревельянов приносил матери Ричарда деньги, которые ее семья посылала из города ей на содержание. Часть суммы тут же перенаправлялась обратно, ассигнованная на книги по естественной истории, которые леди Тревельян должна была привезти из города в следующий раз, как отправится туда за покупками. Леди Тревельян любила модные туалеты и театр. В Городе она бывала каждый год. Конечно, она не покупала книги самолично и, вероятно, охотно позабыла бы о них вообще, но муж строго наказывал ей позаботиться о них так же, как и обо всем прочем, в чем нуждалось поместье.

Важно, однако, было то, что деньги приходили, и приходили регулярно. Без них, говорила его мать, им бы пришлось поселиться в каком-нибудь погребе, к тому же, не слишком уютном.

— Почему мы не можем просто жить с твоей семьей? — спрашивал Ричард.

— У них слишком маленький дом.

— Ты говорила, что там семнадцать комнат.

— Семнадцать комнат, но нечем дышать. И негде резать летучих мышей.

— Мама, когда ты разберешься, как летают летучие мыши, ты напишешь книгу?

— Может быть. Но я думаю, куда интереснее было бы узнать, как дышат лягушки, тебе не кажется?

Так что, когда появлялись деньги, она всегда тщательно их пересчитывала и прятала в особый тайник — толстый том под названием «Жабы и их рефлексы». Картинки с жабами в нем остались на месте, а вот в рефлексах была прорезана полость, чтобы устроить схронку для монет.

Старый мечник исчез вскоре после очередного Квартального дня. Октавия Сент-Вир встревоженно перечла содержимое тайника, но все монеты оказались на месте.

Когда старик пришел в следующий раз, а потом опять собрался уходить, она сама дала ему несколько монет. Стояло дивное лето — поэтичное лето белых роз и зелено-золотистых нив, наливных румяных яблок на ветвях на фоне неба такой синевы, что оно казалось почти сказочным. Ричард обнаружил, что помнит большую часть уроков старика еще с той поры, как был совсем мальчишкой, а тот был так этим доволен, что в охотку показал ему не один и не два новых способа заставить воображаемый клинок танцевать в руке — «Он должен срастись с ней, парень!» — и будто отдельно от нее, перехитрить чужой меч и не сделаться мишенью.

Криспин изнывал от скуки, а потом начинал злиться.

— Тебе бы только фехтовать целыми днями.

— Это здорово, — отвечал Ричард, ударяя по стволу дуба деревянным мечом, достаточно крепким, чтобы не сломаться.

— Ничего подобного. Всё одно и то же, из раза в раз.

— Ничего подобного. — Ричард представил перед собой противника покрупнее и изменил угол удара. — Ну, давай, Криспин, я тебе покажу, как обезоружить любого на три счета.

— Нет! — Криспин пнул дуб. Ему хватало ума не пинать Ричарда, когда тот вооружен. — Ты зачем лупишь по этому дереву? — поддразнил он. — Хочешь его убить?

— Нет. — Ричард продолжал свои выпады.

— Ты хочешь его убить, потому что боишься на него взобраться.

— Вовсе нет.

— Докажи.

Так он и поступил.

— В поле черная кобыла, — сообщил Криспин, упрямо докарабкавшись до той самой ветки, где сидел Ричард.

— Скаковая?

— Ага.

— Давно?

— Кто ее знает.

— Сможем поймать?

— Можно попробовать. Если ты не предпочтешь сражаться с деревьями. А она задиристая.

Ричард швырнул в Криспина желудем. Тот уклонился и едва не свалился с дерева.

— Не делай так, — сухо произнес он, изо всех сил вцепившись в ветку. — А то я тебя к нашим лошадям близко не подпущу.

— Давай-ка слезать, — сказал Ричард. Он первым, не торопясь, спустился вниз, предоставив другу следовать за ним под прикрытием зелени. Криспин выходил из себя, если кто-то замечал его неловкость и начинал предлагать помощь. Он должен был попросить о ней сам, сколько бы времени ему на это ни потребовалось. Иначе он приходил в ярость.

До земли Криспин добрался с ног до головы облепленный корой.

— Пойдем сперва искупаемся, — предложил он, что они и сделали. По дороге домой они обнаружили оставленную без присмотра маленькую сестренку Криспина и ангажировали ее на роль Королевы Дианы, Идущей на Войну, соорудив колесницу из садовой тачки и однорогой козы, но тут всё пошло наперекосяк, хотя их вины в том не было: сиди девчонка спокойно и не верещи как резаная — так ничего бы не случилось. Однако их обоих высекли и разлучили на неделю. Ричард, впрочем, не слишком расстроился — так у него появилось больше времени упражняться. А когда мышцы трудились, боль от порки тоже проходила быстрее.

На зиму старик собирался вернуться в город — там-де можно согреться, а бухло хоть и поплоше, зато втридешева, коли знаешь, куда податься.

— Приречье, — сказал он, и Октавия откликнулась:

— Последний оплот.

— Нет, госпожа, — он обвел рукой хижину, — это здесь.

Но когда она дала ему денег, спросил:

— За что?

— За то, что учишь моего сына.

Он взял их и ушел своей дорогой, как раз когда поспели яблоки. На следующий год он вернулся, и еще через год, каждый раз оставаясь немного дольше. Он рассказывал, что в Кавингтоне у него племянница с четырьмя дочерьми, страшными как смертный грех. Говорил, будто в Северных горах так холодно, что зубы отмерзают и вываливаются, если не держать рот на замке. И поведал, что весь город нынче без ума от нового мечника, де Мариса, у которого до того ловкий тройной перевод, что глазом и не усмотришь.

— А показать можешь? — спросил Ричард, и старик сделал выпад (и промахнулся). Этот финт они потом разгадали вместе.

Когда он уходил, Октавия дала ему еще денег. Зря, наверное, потому что больше он не вернулся. Быть может, старина нежданно перешел в лучший мир, а может, его ограбили, или он попросту спустил всё до нитки. Вряд ли это имело значение. Но она надеялась, что на эти деньги он купит меч для Ричарда — и вот это кое-что значило.

Потому-то она отправилась в поместье Тревельянов, разузнать, нельзя ли с их помощью уладить дело. Наверняка, думала она, у них там множество мечей. У знати всегда есть оружие, даже если сами господа не дерутся на дуэлях. Есть ведь и мечники, которых нанимают на свадьбы, и стража, и… да мало ли кто еще.

Слуги в поместье ее знали, хоть и не слишком жаловали. Все они были деревенские, а она — девица из города, к тому же с внебрачным сыном и диковинными привычками. Но не их ума было дело не пускать ее к хозяину, коли тот желал ее видеть. И она склонилась в лучшем из своих реверансов перед лордом Тревельяном, сидевшим за столом в кабинете, корпя над бумагами, от которых был не прочь оторваться. Октавия Сент-Вир была прелестной женщиной — даже в выцветшем платье, со стянутыми в тугой узел волосами и кляксами на обоих локтях.

— Вы были так добры, — сказала она. — Я не отниму у вас много времени. Это касается Ричарда.