Читаем Кликуша онлайн бесплатно

Annotation

«Поручик Улашин сел на скамейке, обращенный лицом к окну, из которого плыла к нему животворная струя воздуха, а вместе с ней странное, пьяное, дикое видение звериной стихии. Во дворе бесились собаки, словно в пароксизме ярости. Мысли поручика перестали слушаться и начали выводить под эту собачью музыку такой же разнузданный, испуганный танец. Казалось ему, что за окном полыхает какое-то безумное пламя, тянущее к нему красные языки. Неспокойно он копошился в собственных мыслях, словно в старых тряпках».

В. Софронив-Левицкий

В. Софронив-Левицкий

КЛИКУША

Был тихий теплый вечер августа 1915 года. Четыре длинные колонны немецкой пехоты продвигались поспешным, усталым маршем по широким, пыльным дорогам Волыни. Запасная часть сотника Бурггардта догоняла линию своих фронтовых частей, которые в погоне за убегающими русскими войсками заехали далеко вперед и утратили связь с резервами. Военной задачей немецкой и австрийской армии на этом отрезке было непрерывное, яростнее преследовать врага, чтобы не допустить полной эвакуации территории. Однако русское отступление шло на восток, как неумолимый пожар прерий. Забирало с собой все, что попадалось ему на пути. Оставляло для победителей только пустые, безлюдные села, следы сожженной пшеницы, белый жар пылающих дорог, которые в одну минуту после случайного дождя раскисали в густые непроходимые болота и призраки лунных, волынских ночей. Победители входили в зачарованный, вымерший край. Встречала их мертвая тишина безлюдья. Только дремучие леса шуршали непрерывно свою извечную зеленую мелодию. В ней, словно фатаморгана недавних дней, бродил еще скрип длинных шеренг крестьянских деревянных повозок. Нагруженные мужицкой нищетой, перекатились они сюда на восток под острием московских штыков, сверкавших на солнце, как похоронные свечи. За повозками шли люди с тревожными глазами и с онемевшим вскриком проклятия на устах.

Безразличные, серые, железные колонны немецкой части, словно призраки из легенды, передвигались сквозь мертвые деревни. А мертвые деревни с ними разговаривали. Каждое окошко белой, обсаженной высокими мальвами хаты, каждая грядка желтого чебреца или бархатца, каждая тропинка в густой садик, словно потеряв цель своего бытия, рыдали сказку о своей прошлой жизни, еще несколько дней назад плывшей здесь своим обычным, спокойным течением. Будничные заботы и утехи, нищета и радость, девичьи улыбки и мальчишники, каверзы капризной свекрови и первое слово младенца и первый поцелуй, похищенный на воротах у девушки, и слова похоронной службы, влетавшие по стольку раз в эти дворы из уст бородатых батюшек, все это выглядывало из-за каждого забора. Даже оставленный кем-то след босой ноги на уличной пыли содержал в себе притаившуюся историю какой-то человеческой жизни.

Старшины из любопытства искали в своих картах названия тех пустых придорожных сел. Так, как мы из любопытства стараемся найти и прочесть надпись на кресте одинокой, забытой могилы. Иногда трудно было поверить в то страшное безлюдье. В воздухе будто витали еще запах человеческих слез, звуки спешки и солдатских криков. Хотелось порой разослать воинов, чтобы шли в деревню и искали: может, спряталось там хоть одно человеческое лицо? Но только одичавшие собаки, спущенные с цепей, бродили со вставшей дыбом шерстью по пустым дворам, огородам и улицам. Иногда перебегал дорогу худой, одичавший кот и, запрыгнув на ближайшее дерево, удивленно всматривался в идущее мимо войско.

Сотник Бурггардт ехал на уставшем коне. Вечернее солнце, словно красный петух на заборе, плескало над горизонтом золотыми крыльями. Безлюдные поля, глухие леса и мертвые деревни угнетали старшин. Военные были утомлены дневными походами. Из-под ног клубами вздымалась пыль, оседала черным слоем на потных лицах, покрывала серой поволокой зеленые немецкие мундиры, набивалась в глаза и не давала дышать. Сотник подъехал мелкой трусцой к старшине, который шел по дороге. Был это единственный в его части старшина австрийской армии, украинец, поручик Улашин, выделенный австрийской командой немецкой части как украинско-немецкий переводчик для отношений с местным населением.

— Мне все больше хочется сжигать по очереди каждое такое мертвое село, — сказал сотник, словно попрекая его за ту пустоту, которая уже начинала выводить немецкого старшину из равновесия.

— Пан сотник, — ответил поручик. — Это действует мне не столько нервы, сколько на сердце.

В углах уст сотника промелькнул ехидная усмешка.

— Боюсь, — продолжал поручик, — что все равно мои земляки, если вернутся когда-нибудь сюда, не застанут и следа от своих сел.

— Так им и надо, — сказал шероховато сотник и, словно боясь дальнейшего разговора о неинтересных земляках поручика, сжал лошадь шпорами и поехал подальше от своей части.

«Да уж, так им и надо! Как легко сказать такую великую правду, — думал вслед ему поручик, — но как тяжело ее переносить».

Под дорогой под холмиком раскинулось большое мертвое село. Чумазые, покрытые потом и пылью лица воинов жадно обращались в сторону белых хат, мечтая об удобном отдыхе. Однако сотник проехал тропинку, которая сворачивала с дороги в деревню и отправился дальше. Поручик Улашин всматривался в панораму села со странной тоской. Лежало раскинутое на пригорке, как на ладони, зеленое интенсивной летней зеленью садов, поблескивало розовой белизной стен и золотым пурпуром окон, в которых отражалось зарево заката. Было безлюдно, как все придорожные села.

Прошли еще около километра вперед, когда дорога вышла на широкое поле. Среди черных кустов, раскинувшихся то тут, то там, словно большие крысиные норы, играл уже белый робкий свет луны с останками прощальных лучей солнца.

— Стоять!.. — раздался громкий голос сотника.

По сотням прошла электрическая искра. Ряды выровнялись, ноги набрали снова стальной упругости. Слова команды падали среди уставших рядов сотен, как капли дождя на высохшую землю. Раз-раз… ударили ритмично воинские шаги по мягкой пыли дороги, густой тучей поднявшейся вверх. Затем сотни свернули на луг, и там их шаги сменились приглушенным травой шуршанием.

Часть разбила лагерь. Разослала и поставила полевую стражу. На луг заехали сотенные кухни, сбоку ровным каре встали обозы. С синего полушария неба выступал все усиляющийся рефлектор луны. В стороне неподалеку возвышалась черная стена леса. Село спряталось за холмом на расстоянии двух километров. Поручик Улашин с электрической лампой в руке упорно выискивал на карте его название. Было это село Малычи.

За ужином за походным старшинским столом велась беседа об эвакуации и речь пошла о заброшенных, одичавших, голодных собаках. Команда армии дала приказ расстрелять всех собак на эвакуированной территории, чтобы обезопаситься от массового бешенства, которое начало уже просыпаться в некоторых окрестностях. Сотник Бурггард рассказал в связи с тем один мелкий случай из своей жизни. Шел он однажды довольно поздно ночью по какой-то малолюдной улице Берлина, когда подошел к нему незнакомый молодой человек и со спазматической тревогой в голосе попросил, чтобы сотник позволил ему идти вместе с ним.

— Пожалуйста, — сказал сотник, — но прошу вас, скажите, какова причина этого вашего желания и той странной тревоги, которую я вижу у вас.

— Я боюсь собак, — был ответ. — Боюсь собак.

Потом рассказал, что несколько лет назад покусала его очень тяжело цепная собака. С тех пор он носит в себе неуемный нервный ужас перед собаками, так что если случайно должен он пройтись один по улице города, одна мысль о собаке доводит его до панического страха, и он должен всегда обращаться за охраной к незнакомым прохожим. Никакие усилия воли ему не помогают, а кончатся еще большей паникой.

Когда все высказали свое мнение и согласились с тем, что собак боятся не раз и очень отважные люди, один из старшин обратил внимание остальных на удивительное впечатление, которое производит на людей вой собак.

— В одном рассказе Мериме, — говорил этот старшина, — есть интересное упоминание о повальном безумии, которое просыпается в селах России и проявляется таким образом, что неожиданно какой-то мужчина или женщина в деревне начинает выть, как собака, за ним вслед начинает выть его сосед или соседка, так что несколько дней воет целая деревня не хуже течных собак. Очень интересное явление и такую картину стоит увидеть.

— Ах, это так называемая «кликуша», — подтвердил его слова военный врач. — Так называют русские людей, больных этим недугом. Она достаточно распространена, главным образом в северо-западных землях России. По сути это обычные «бесноватые», которые во время своих приступов кричат самыми разными голосами. Наиболее распространенным, причем не только в России, был этот недуг в XVII и XVIII веке. Кликуш обвиняли тогда в сношении с дьяволом, который якобы говорил и кричал их устами и потому их преследовали церковь и общественные суды, их допрашивали в пыточных, а позже в XVIII веке русские общественные суды карали их палками или 6–9-месячной тюрьмой. Из одной общины было обвиняемых однажды около двухсот пятидесяти, из них около ста мужчин, остальные женщины. Это самое большое число кликуш из одной местности, записанное в медицинской статистике.

После слов врача воцарился за столом среди старшин шум и смех и всеобщее подражание собачьему лаю и вою. Врач заканчивал свое объяснение причин этого недуга уже только нескольким ближайшим, самым уважаемым соседям.

— Главная причина этого недуга, — говорил он, — это истерия. Однако непосредственным толчком, вызывающим эти нервные припадки, является обычно какое-то сильное нервное потрясение. Поэтому среди народа причиной кликушества считают несчастливую любовь, смерть милого, брак с нелюбимым, любовную измену и тому подобное. Ну а причиной дальнейшего распространения является внушаемость, или аутосуггестивная заражаемость, предпосылкой которой является, разумеется, также изначально пригодный тип нервной системы.

— Позор, господа! Никаких любовных дел здесь, на Волыни! — крикнул весело поручик Улашин, — иначе что скажут на это ваши Гретхен?

— Народная врачебная мудрость, — излагал далее врач, — объясняет этот недуг также порчей от злого человека, ведьмы или колдуна. Однако интересно еще одно народное объяснение этого недуга, которое имеет некоторое отношение к вашим, господин поручик Кремер, учитывая ваши слова о неистовом впечатлении, которое производит собачий вой на человека. Рассказывал мне об этом один московский студент в Берлине, которого я умышленно расспрашивал о подробностях этого редкого уже на западе недуга. Среди русского народа есть верование, что когда женщина, главным образом беременная, проснется в ясную лунную ночь и услышит снаружи вой собаки и неосторожно подбежит к освещенному лунным лучам окну, то немедленно становится кликушей, ибо «нечистый», воплощенный в собаке, переходит через лунный свет в ее тело. Именно такие женщины-кликуши являются настоящими «hurleuse», как их называет Мериме, потому что они воют как собаки.

— Обратите также внимание, — заговорил снова поручик Кремер, — на то обстоятельство, что людям, пожалуй, из всех звериных голосов легче всего подражать голосу собаки. Многие умеют подражать ему просто мастерски, да и все мы сами испытали когда-либо то удивительное удовольствие, которое можно найти все мы сами испытали перед минутой того удивительного удовольствия, которое можно найти в имитировании собачьего лая и воя. Наверное, это отзываются в нас голоса забытого звериного «я». Голосовой диапазон собак достаточно широк, а эмиссия голоса немного подобна человеческой. К тому же собачий вой словно электризует нас своей унылой, переливающейся вибрацией и зловещим выражением напоминает нам о боли и и смерти. Позвольте, расскажу вам следующий случай…

Начался ряд рассказов о зловещих знаках, подаваемых воем собак, причем рюмка вина прибавляла старшинам большей фантазии. Разговор не отрывался уже от раз выбранной темы и в тот вечер говорили на удивление только о собаках.

Было уже больше десяти, когда старшины части разошлись на покой. Поручику Улашину еще не хотелось спать. Низкий полевой шатер неприветливо смотрел на него своим черным обнаженным отверстием, в котором ожидала его узкая, твердая походная кровать. Ночь тихо плыла на землю и какая-то сладкая тоска щекотала сердце после нескольких рюмок выпитого вина. Хорошо было ему стоять так молча, неподвижно, среди низких теней равнины, сняв с носа пенсне в черной оправе, и смотреть в серебряно-белое лицо луны, так смешно расплывающееся, двоящееся перед его близорукими глазами.

Вокруг в белом свете, словно в молоке, лежал немецкий лагерь.

— Kamerad schlafen gehen! Schlafen… schlafen…

Казалось ему, что звук немецких слов падает в уют этой волынской ночи, как раскаленные угольки на тихую поверхность воды. Чш… чш… чш… И что делает он здесь, среди тех чужих ему, серо-зеленых существ, этих поедателей мармелада, кишащих в сумерках по земле, закутанных в свои плащи? Впал в беспокойство. Кровь играла в его жилах, а нервы тихо звенели. После последнего взрыва гранаты с его нервами было не все в порядке. Пошел между рядами спящих военных и аж за лагерем по дороге в село немного взял себя в руки.

Никто не знал, с чего бы поручику Улашину вздумалось в эту лунную ночь пойти в направлении безлюдного села. Он шел, совсем не думая о том, что подвергается опасности. Хотелось ему войти в ту деревню, заглянуть в пустые хаты, в пустые амбары, почувствовать прежний ритм ее замершего сердца, постичь тайную книгу жизни, записанную невидимыми словами на дверях каждой хаты. Чего только не делают с человеком вино и лунная ночь?

Вышел на тропинку, которая с широкой дороги сворачивала в деревню. По правой стороне перед селом стояла, словно страж, одинокая хата. Ворота были закрыты, даже веревкой завязаны. Два окна хаты и маленькое окошко конюшни отражали в себе лунный свет и бросали из своей черной глубины тот неистовый, мутный блеск, которым пронизаны все окна пустых домов в лунную ночь.

Поручик оперся локтями на ворота. Возбужденная его воображением, встала на пороге хижины приземистая тень бывшего хозяина, а в окне мелькнуло девичье лицо.

Бессвязные мысли сновали в голове поручика, словно липкая паутина, липнущая к каждому встречному предмету. Солдатский дырявый чайник в куче навоза… сломанный костыль, припертый под стену хаты… обитый, словно вышлифованный, валок для выбивания белья посреди двора…