Читаем Клятва у знамени онлайн бесплатно

Нехотя, с натужным скрипом приоткрылась тяжелая, кованная железом дверь. Конвойный унтер с невыразительным бабьим лицом, одетый в мятую, засаленную на животе гимнастерку, на которой тускло поблескивала одинокая медаль в честь трехсотлетия дома Романовых на грязной оранжевой ленточке, втолкнул в сумрачную полутьму еще одного арестанта.

Новенький — кряжистый солдат без ремня — неуверенно топтался у порога, словно пытаясь сообразить, куда он попал и как быть дальше.

Когда глаза привыкли к сумеркам, он увидел, что стоит в небольшой камере с высоким сводчатым потолком. Стены нештукатуренные — голый, побуревший от времени и сырости кирпич. Окно почти под потолком, тоже глубоко утопленным в стену полусводом, с толстыми решетками по обе стороны давно немытого, еле пропускающего солнечный свет стекла.

— Здравствуйте, — произнес новенький и опустил к ногам свой тощий мешок с жалкими солдатскими пожитками, оставленными ему милостиво в недолгое пользование.

Никто не ответил. И в этом молчании солдат уловил какую-то смутную враждебность.

В камере на низких нарах сидело человек восемь, русские и грузины. Все заросшие многодневной щетиной и, судя по характерному нездоровому блеску в глазах, давно не видевшие хорошей, сытной пищи.

— Здравствуйте, — неуверенно повторил новенький.

Снова молчание, и вдруг чей-то выкрик:

— Убийца! Почему к нам посадили убийцу? Вон его!

Сразу зашумела, заволновалась камера.

— Мквлели! Убийца! — слышалось по-грузински и по-русски.

— Да замолчите вы! Гачумдит!

Все примолкли. На середину камеры шагнул человек, чей властный голос оборвал гвалт. Это был рослый грузин — совсем еще молодой, большеносый и большеглазый, голова его, видно, недавно была острижена наголо, но теперь волосы уже отросли и торчали густой жесткой щеткой. В плечах он был почти так же широк, как новый арестант, но талия словно осиная. Лицо у грузина заросшее, из-за этого невероятного орлиного носа диковатое, но глаза — тут уж никого не обманешь — веселые и добрые.

— Ты убийца? Отвечай!

— Убил, это точно… Только не убийца я.

— Как так? — удивился грузин. — Убил, а не убийца?

Солдат молчал. Ничего ему не хотелось говорить.

— Ты слушай меня, — строго сказал носатый, должно быть староста камеры. — Тут сидят политические. Преступники государственные. Уголовных к нам не подсаживают. И тут вдруг разговаривают, что сюда прислали убийцу. Мы протестовать будем. Понятно тебе?

Новенький хмыкнул:

— Все понятно, чего уж тут не понять. Политические — одно дело, уголовные — другое…

— Так ты кто?

— Одним словом не ответишь.

Староста засмеялся:

— А мы не спешим… Можешь сто слов сказать, если хочешь.

Солдат еще раз хмыкнул и тоже улыбнулся. Его светлые до прозрачной голубизны глаза от этого стали еще светлее. Потом вздохнул, провел жесткой ладонью по мягким льняным волосам и начал свою невеселую историю.

Зовут его Иваном. Родом из крестьян Самарской губернии. Еще две недели назад он был саперным унтер-офицером и полным георгиевским кавалером. В декабре 1916 года при подрыве моста его контузило. Отлежался и после выздоровления попал сюда, на Кавказ, в запасной полк. Здесь-то и случилась с ним беда. Ротный им достался — зверь и пьяница. Фронта и близко не нюхал, всю войну ошивался в кутаисских и тифлисских кабаках.

У Ивана был в роте товарищ по фронту, младший унтер-офицер Грошев, имел два Георгия. И ранен тоже дважды. Уже пожилой, слабого здоровья человек. Невзлюбил его почему-то ротный, стал издеваться. Однажды при солдатах избил Грошева, стеком по лицу до крови бил… Заслуженного фронтовика и кавалера! Он, Иван, такого стерпеть не мог, ахнул его благородие кулаком в висок. Тот сник, да так и не поднялся. Был суд за убийство офицера, приговорили к смертной казни. Однако как полного георгиевского кавалера помиловали, заменили казнь каторжными работами.

Слушали Ивана внимательно, вначале недоверчиво, а к концу рассказа с нескрываемым сочувствием. Грузин-староста положил на плечо тяжелую лапищу.

— Извини, кацо… Ошибка произошла. Какой ты убийца… Давай знакомиться. Меня зовут Василий Киквидзе, называй Васо. Ладно?

Они быстро прониклись взаимной симпатией и доверием — эти два столь разительно несхожих человека. Но было у них и общее — над обоими висели смертные приговоры, хоть и за разные «преступления».

В один из длинных тюремных вечеров Киквидзе рассказал (он единственный из всех заключенных-грузин свободно владел русским языком) о себе.

…Васо Киквидзе родился в Кутаисе 28 февраля 1895 года, но раннее детство провел в Тифлисе. Семья у них была большая, а заработок у отца-повара маленький. Мать — Антиофа Виссарионовна — была дочерью кузнеца. Отец Васо — Исидор Михайлович Киквидзе — умер, когда мальчику исполнилось шесть лет. Тогда Антиофа переехала из Тифлиса к своему отцу — Виссариону Рухадзе — в селение Хони, неподалеку от Кутаиса.

Дед Виссарион был человек небогатый, но честолюбивый. Честолюбие проявилось в том, что решил он хоть из кожи вылезти, но дать внуку образование. И определил его в Кутаисскую классическую гимназию.

…Кутаис, где предстояло теперь жить и учиться Васо Киквидзе, тогда, в начале века, был провинциальным городком на окраине Российской империи. Тем не менее, будучи центром всей Западной Грузии, он обладал рангом города губернского. А посему были в нем и губернатор, и губернский предводитель дворянства, и губернские присутственные места, и гимназии. Поскольку присутственных мест в городе наличествовало несоразмерно много, то едва ли не половину его населения составляли чиновники. Еще было множество офицеров, поскольку в Кутаисе постоянно квартировало четыре армейских полка.

Через весь город протекала, держа свой путь с ледников Главного Кавказского хребта к Черному морю, река Риони, неширокая, но полноводная и бурная. По утрам к ее берегам, громыхая бочками и беспрерывно понукая тощих лошадей, спускались тулухчи — водовозы. Вода в Риони мутная. Прежде чем пить, обывателям приходилось отстаивать ее па квасцах.

Климат в Кутаисе благодатный. Тепла и влаги предостаточно, потому город утопает в зелени, цветы до самого рождества. Зелень дает прохладу в летний зной, круглый год услаждает взор приезжих и стыдливо укрывает неприглядное убожество грязных улиц и ветхих дощатых домишек бедняков.

Правда, центр города, Балахванская улица вымощены булыжником и застроены двухэтажными каменными домами. Здесь живут отцы города. Однако эти «шикарные» улицы освещаются всего несколькими керосиновыми фонарями. Их зажигает с наступлением сумерек специально содержащийся для этого городом фонарщик. Первый газовый фонарь в Кутаисе стал большим событием. Его установил перед своим лимонадным заводом знаменитый Логидзе. Ах, какие чудные, с несравненным ароматом фруктовые воды подавали в заведении Логидзе. В кувшин для охлаждения бросали несколько кусочков льда. Особенно хорошо запивать ими теплый, во всю тарелку хачапури. Вот только в семье Киквидзе для этого недорогого, в сущности, удовольствия денег никогда не хватало.

Напротив лимонадного завода — городской сад. Здесь по воскресеньям и четвергам чинно прогуливался обыватель, здесь же фланировали с армейским шиком неженатые пока подпоручики и затянутые в черкески местные герои. В эти дни здесь играл военный духовой оркестр и устраивались танцы. Но даже в праздники город с его ленивым укладом жизни засыпал рано. Окна домов плотно запирались ставнями. Встретить на пустой темной улице после десяти вечера можно было только разве что засидевшегося в духане кинто или молоденького офицерика, проводившего домой барышню на выданье вместе с бдительной мамашей.

Днем — на большой перемене — в сад забегали гимназисты и гимназистки, благо от обеих гимназий было рукой подать. Но позже семи доступ сюда учащимся был заказан. За этим строго следили классные наставники и сам инспектор гимназии статский советник господин Харламов. Обликом своим и манерами поведения он поразительно напоминал чеховского «Человека в футляре» — вплоть до ваты в ушах.

Новое здание Кутаисской мужской классической гимназии — монументальное, с пышным порталом — высилось неподалеку от Риони. Просторный гимназический двор уступами спускался к реке. Во дворе росла огромная, со стволом в шесть охватов, пятисотлетняя чинара. Чинара почиталась как городская достопримечательность, потому ствол ее огораживали каменные плиты. А на самом берегу находилась невзрачная каменная постройка, где вершил скорый, но праведный суд легендарный имеретинский царь Соломон.

Кутаисская классическая гимназия считалась относительно демократическим учебным заведением. В ней учились не только дворянские отпрыски, но и дети мелкопоместных дворян, торговцев, ремесленников и даже крестьян. Многие ребятишки из сел не знали русского языка и говорили только по-грузински. Позже Васо Киквидзе понял, что все в этой гимназии было направлено на подавление личности учащихся, на воспитание их в духе слепого повиновения и беспрекословного служения самодержавию. Такие порядки существовали не только в Кутаисской гимназии, это была продуманная система бездушия и произвола, которая, словно в издевку, называлась «народным просвещением».

Один из немногих хороших учителей, которого по-настоящему любили и уважали гимназисты, Николай Николаевич Джомарджидзе, с горечью писал: «Что из того, что многие наши гимназии имеют большие здания, прекрасные актовые залы, хорошо обставленные кабинеты и просторные коридоры. Это не избавило их от горьких и искренних проклятий со стороны замученных в них воспитанников, которые с отвращением вспоминают лучшие годы свои, отравленные общением с черствыми казенными преподавателями, с этими бездушными педантами и невеждами. С какой циничной небрежностью эти полицейские педагоги игнорировали духовные запросы юношества, с какой возмутительной грубостью подавляли они в нем все благородные порывы!»

Гимназисты от мала до велика дружно ненавидели учителя словесности Юркевского — взяточника, пьяницу и доносчика, латиниста Лебедева, злобно глумившегося над грузинским языком, законоучителя протоиерея Тугаринова, утонченного мучителя детских душ и сердец… Они, уж точно, были скорее полицейскими, нежели педагогами.

С нескрываемым подозрением относились сии наставники юношества не только к каждому вольному слову, но даже к собственным, трижды профильтрованным цензурой дисциплинам, знание которых они по служебному долгу обязаны были передавать учащимся. Потому и нажимали с особым рвением на спряжения мертвых латинских глаголов и священное писание. Иное дело — литература, великая российская литература с ее демократическими традициями и пристальным вниманием к жизни народа. В ней закоснелые педагоги и тогда, и в иные времена безошибочно чувствовали опасность. И, видимо, не зря. О настроениях, которые бытовали в гимназической среде, красноречиво свидетельствует специальный протокол, разосланный попечителем Кавказского учебного округа директорам всех подчиненных ему гимназий: «Жизнь не только не благоприятствует школе в деле правильного воспитания учащихся, но указывает даже на необходимость оберегать воспитанников от вредного влияния нравственно незрелой части общества и особенно от пагубного действия превратных идей, проповедуемых в произведениях, так сказать, злободневной литературы».

…Жизнь далеко развела пути бывших воспитанников Кутаисской мужской классической гимназии. Большинство из них Василий Киквидзе на своем коротком жизненном пути так никогда и не встретил, но некоторых запомнил надолго. В том числе высокого, лобастого подростка с глубоко посаженными мрачноватыми глазами. Он первым заговорил с Васо на большой перемене по-грузински. Васо решил, что он грузин. Был очень удивлен, узнав, что его новый знакомец — русский, сын лесничего в Багдади — селе верстах в двадцати от Кутаиса. Звали его Володя Маяковский. Володя хорошо рисовал, поэтому к нему с особым расположением относился один из самых любимых гимназистами учителей — учитель рисования Василий Антонович Баланчивадзе. Маяковский был на два года старше Васо, в таком возрасте разница существенная. Неписаный гимназический кодекс исключал при подобном неравенстве возможность сколь-либо близкого знакомства, тем более дружбы.

Самым сильным потрясением детских лет стала для Василия Киквидзе, как и для многих его сверстников, первая русская революция. Владимир Маяковский в автобиографии «Я сам» главу «905-й» открывает кратко и выразительно: «Не до учения». И дальше: «Пошли демонстрации и митинги. Я тоже пошел».

События в далеком Петербурге мгновенно всколыхнули всю Грузию. Не был исключением и Кутаис. В городе уже давно было неспокойно. Еще в начале 1904 года учащиеся кутаисских учебных заведений устроили на главных улицах города манифестацию под лозунгом: «Долой самодержавие! Да здравствует демократическая республика!» К учащимся присоединились рабочие паровозного депо, кирпичных заводиков, кузниц возле Красного моста.

Занятия в гимназии были сорваны. Ненавистных педагогов встречали взрывами шумовых петард — их можно было купить в популярной среди гимназистов кондитерской Мунджиева. Метали петарды и двенадцатилетний Володя Маяковский, и десятилетний Васо Киквидзе. Нет, это не было азартное детское озорство, хотя детство, конечно, давало себя знать, скажем в поливке полов горчичным спиртом, что делало занятия в классах невозможными по крайней мере на час-другой.

Десяти-двенадцатилетние ребята выражали поколениями накопленную ненависть бедняков к богачам, угнетенных к угнетателям. Старшеклассники — а следом за ними шли и младшие — выступали вообще уже вполне сознательно. Движением молодежи руководил Имеретино-Мингрельский комитет Кавказского союза РСДРП. При комитете была образована пропагандистская группа, в которую входили и учащиеся старших классов кутаисских учебных заведений.

К учащимся была адресована специальная прокламация. Заканчивалась она страстным революционным призывом:

«…Мы жаждем новой жизни и бесстрашно идем к ней, мы ненавидим насилие и ложь и боремся против них; мы ищем правду, справедливость и страдаем за нее, и каждая жертва самодержавия кует новый булат его погибели. Не бойтесь этих жертв. Уже настал желанный час; настал момент, когда всеобщая скрытая злоба и ненависть, вырываясь из истомленных грудей сынов народа, превращается в грозный клич:

Долой самодержавие!

Долой героев кнута и насилия!

Долой хищника-кровопийцу и его опричников!

Да здравствует демократическая республика!»

В гимназии обосновался жандармский полковник. К нему одного за другим вызывали гимназистов: выявляли зачинщиков беспорядков.