Читаем Клещ онлайн бесплатно

Въ большомъ кабинет, на длинномъ и широкомъ диван, покоился всмъ своимъ довольно пространнымъ тломъ Родіонъ Андреевичъ Гончуковъ, мужчина лтъ сорока, съ необыкновенно свжимъ, розовымъ цвтомъ лица, выдавшимися впередъ носомъ и верхнею челюстью, задумчивыми голубовато-срыми глазами, и густыми каштановыми волосами.

Подвернувъ одну ногу крючкомъ, а другую слегка свсивъ съ дивана, Родіонъ Андреевичъ мечталъ. Былъ предобденный часъ, который неслужащему и незанятому петербуржцу всего трудне наполнить. Родіонъ Андреевичъ имлъ очень мало знакомыхъ, и здить на five o'clock tea ему было некуда. Побывавъ въ банк и у нотаріуса, захавъ за какой-то не особенно нужной справкой въ департаментъ, и купивъ для чего-то нсколько французскихъ романовъ и альбомъ съ изображеніями трувильскихъ купальщицъ, Родіонъ Андреевичъ смнилъ визитку на домашній сренькій пиджакъ, растянулся на диван и предался, какъ мы сказали, мечтамъ.

Собственно, это были даже не мечты, а какое-то пріятное порханіе около самого себя и всего, что съ нимъ случилось за послдніе годы. А случилось вотъ что. Во-первыхъ, Родіонъ Андреевичъ овдовлъ. Это событіе могло бы совсмъ не отразиться на его чувствахъ, но онъ еще при жизни жены такъ привыкъ уврять себя и всхъ въ необычайной дружб, связывавшей ихъ обоихъ, что по смерти ея какъ-то невольно появилась у него меланхолія въ глазахъ и привычка вздыхать иногда коротенькими вздохами, похожими на икоту.

Во-вторыхъ, въ принадлежащемъ ему сельц Гончуковъ Родіонъ Андреевичъ отыскалъ какимъ-то образомъ желзную руду. Она, собственно, давно уже была извстна, но никому не приходило въ голову, что ее можно извлекать, обрабатывать и продавать. А тутъ какъ-то вдругъ пошла мода на имнія съ рудой. Сначала одинъ изъ сосднихъ помщиковъ създилъ въ Петербургъ, привезъ оттуда горнаго инженера, весьма пріятнаго молодого человка, ходившаго въ чичунчевомъ кител, и продалъ часть земли какому-то металлургическому обществу за очень хорошую цну. Потомъ у другого, у третьяго сосда тоже оказалась руда; потомъ пріхали два бельгійца, съ собственнымъ поваромъ, и стали скупать землю; потомъ явился помощникъ присяжнаго повреннаго и открылъ контору по долгосрочному арендованію крестьянскихъ земель съ рудою; и наконецъ, по всему округу руда вошла въ такую моду, что ненахожденіе ея въ имніи стали относить прямо къ необразованности помщика. Родіонъ Андреевичъ примкнулъ къ движенію уже въ то время, когда цны на землю возросли баснословно. Тогда онъ продалъ большую часть имнія, оставивъ себ только усадьбу, ферму, березовый лсокъ и луга.

Вырученная сумма превысила полмилліона. Родіонъ Андреевичъ ршилъ, что съ такими деньгами жить въ деревн – глупо, и перебрался въ Петербургъ.

Здсь онъ устроился полу-осдлымъ образомъ: нанялъ квартиру, но временную; завелъ обстановку, но не окончательную, и еще далеко не соотвтствующую его крупнымъ средствамъ. Все же окончательное предносилось передъ нимъ впереди, въ нкоторомъ туман. И ему пока очень нравилось это временное существованіе, окруженное пріятнымъ туманомъ.

«Спшить некуда, – думалъ онъ, покоясь на диван и дымя папироской. – Поживу, осмотрюсь хорошенько, тогда видно будетъ. Можно будетъ и дломъ какимъ-нибудь призаняться. Но очертя голову соваться не слдуетъ. Сперва надо изучить, пораскинуть умомъ. Дло хорошо, когда оно врное, и когда на немъ можно удвоить, утроить капиталъ. За такое дло я съ удовольствіемъ возьмусь».

И Родіонъ Андреевичъ, сощуривъ свои задумчивые глаза, что-то прикинулъ въ ум. Цифры получились чрезвычайно круглыя.

Раздался звонокъ, и черезъ минуту въ кабинетъ вошелъ господинъ лтъ сорока двухъ, средняго роста, лысый, съ маленькимъ носомъ, маленькими глазками и замтною просдью на вискахъ и въ бород. Одтъ онъ былъ въ длинный сюртукъ какого-то скучнаго покроя. Онъ быстро подошелъ къ Гончукову, быстро пожалъ ему руку, и селъ въ кресло.

– Гд мы сегодня обдаемъ? – спросилъ онъ.

– Да гд же? Я куда-нибудь въ ресторанъ поду, – отвтилъ Гончуковъ.

– Ну, и я съ тобой. А вотъ, кстати: ты мн долженъ сто рублей, – неожиданно объявилъ гость.

– Я тебе долженъ? по какому случаю? – изумился Гончуковъ.

– А по такому, что я за тебя подписался на подарокъ Нивиной. Нельзя было, братецъ, не подписаться: тебя въ балет знаютъ, – объяснилъ гость. – Ты мн, пожалуйста, отдай, я какъ разъ не при деньгахъ.

Родіонъ Андреевичъ пожалъ плечами, нехотя всталъ и вынулъ изъ стола бумажникъ.

– Да ты заплатилъ-ли? – усомнился онъ.

– Ну, вотъ еще! – возразилъ гость, поспшно хватая изъ рукъ хозяина сторублевую бумажку. – Стало быть заплатилъ, если у тебя спрашиваю. На меня еще покосились, что мало даю. Тебя, братецъ, въ трехъ милліонахъ считаютъ, честное слово. Я всмъ такъ и говорю.

– Зачмъ же ты такъ говоришь?

– Для престижу. Престижъ, братецъ, составляется друзьями; ты посл поймешь это. Ты еще не разобрался въ петербургской жизни, не вошелъ въ дло. Посл ты оцнишь мои услуги.

– Цнить услуги я согласенъ, только ты, пожалуйста, впередъ не подписывайся за меня. Зачмъ? Когда захочу, я самъ могу.

– Самъ? Далеко бы ты ухалъ, если бы все самъ длалъ! Знаешь, я тебя сердечно люблю, но прямо въ глаза говорю: отвратителенъ въ теб этотъ провинціализмъ, мелочность эта. Ты никакъ не можешь поставить себя на большую ногу. Честное слово. У тебя сейчасъ какой-то мелкій хуторянскій расчетъ является. Въ теб крупный баринъ не воспитался еще, вдь ты, я самъ замчалъ, морщишься въ душ, когда въ ресторан бутылку шампанскаго спросить приходится, вдь ты, я увренъ, и въ эту минуту думаешь про себя: «опять этотъ Подосеновъ назвался со мной обдать, и опять я за него платить буду». Ну, такъ врешь же, сегодня я самъ тебя угощаю, вотъ что!

– Да зачмъ же? И зачмъ ты на меня такъ сочиняешь? Вовсе я не такой сквалыга, какъ ты меня выставляешь.

– Ну да, разсказывай. А впрочемъ, Богъ съ тобой. Я вдь для твоего же добра говорю теб, потому что вижу – теб большой ходъ нуженъ. Только ты взяться не умешь. Ну, скажи на милость, чего ты сидишь сложа руки? чего ты по диванамъ валяешься? Разв такъ живутъ люди съ тремя милліонами? У тебя, вотъ, и сигары гд-то запрятаны, такъ что сразу не найдешь.

– Да вонъ сзади тебя ящикъ стоитъ. И помилуй, какіе же у меня три милліона?

– Говорятъ, вс говорятъ. Я всмъ пустилъ слухъ.

Гость всталъ, загребъ изъ ящика нсколько упмановскихъ «patentes», и запихалъ ихъ въ свой громадный кожаный портсигаръ.

– Это я и на твою долю беру, посл обда закуримъ, – объяснилъ онъ. – Да, кстати: закажи на завтра обдъ, чтобъ у тебя дома подали. Къ теб гости собираются.

– Кто такіе? – спросилъ нсколько подозрительно Гончуковъ.

– Свои, все свои: сестра моя, съ мужемъ и дочерью, – объяснилъ пріятель. – Давно собираются, все спрашиваютъ: когда же твой Родіонъ Андреевичъ позоветъ насъ? Нехорошо, братецъ, ты имъ очень мало вниманія оказываешь. А вдь что за прелестное семейство! Я не по родственному, я безпристрастно говорю. Шурочка – вдь это такой чертенокъ, одинъ восторгъ. Жизни-то, жизни сколько въ этой девушк! Мертваго воскресить можетъ. Теб, при твоемъ байбачеств, почаще надо вращаться въ такомъ обществ. А сестра? – образованнйшая, милйшая женщина. Съ англійскаго переводитъ для журналовъ. А Александръ Ильичъ? Практикъ, делецъ. Для тебя кладъ такой человкъ. Онъ теперь на одну идею напалъ… золотое дно! Вотъ поговоришь съ нимъ, онъ теб разскажетъ. Но нтъ, я все къ Шурочк возвращаюсь: вдь красота двушка, а? Ты говори прямо…

– Хорошенькая, – согласился Гончуковъ, и слегка вздохнулъ.

– То-то же. А жизни въ ней сколько, огня! Эта двушка составитъ счастье человку. Но только и она себ цну знаетъ. За кого-нибудь замужъ не пойдетъ. Нтъ, тутъ надо очень похлопотать, если кто вздумаетъ на ней жениться.

И говорившій это какъ-то странно, пытливо и строго прищурился на Гончукова своими узенькими глазками.

Съ Иваномъ Семеновичемъ Подосеновымъ Гончуковъ познакомился совершенно случайно, – до такой степени случайно, что даже не могъ дать себ яснаго отчета, какимъ образомъ это знакомство завязалось. Со второго дня Подосеновъ разговаривалъ съ нимъ уже какъ со стариннымъ пріятелемъ, являлся къ нему безъ зова, курилъ его сигары и спрашивалъ самымъ обыкновеннымъ тономъ: «ну, гд же мы сегодня обдаемъ?» или: «а куда мы сегодня вечеромъ?»

Въ ресторанахъ Подосеновъ поставилъ сначала дло такъ, что по счету платилъ Родіонъ Андреевичъ, а Иванъ Семеновичъ совалъ ему два рубля, причитавшіеся собственно за обдъ; потомъ объ этихъ двухъ рубляхъ онъ сталъ какъ-то забывать. Но когда они отправлялись въ какое-нибудь увеселительное мсто, гд Родіону Андреевичу точно также предоставлялось преимущество за все платить, Иванъ Семеновичъ потомъ настоятельно совалъ ему въ руки пятьдесятъ копекъ, внесенные за него за входъ, и на попытки Гончукова отказаться, отвчалъ съ достоинствомъ:

– Нтъ, нтъ, платить за себя я не позволю. Ты мн другъ, даже единственный другъ, но эти расходы у насъ пополамъ. Да, душа моя, пусть каждый за себя платитъ.

Съ какихъ поръ и по какому поводу Подосеновъ сталъ говорить ему «ты», Родіонъ Андреевичъ тоже не могъ припомнить. Но привыкъ онъ къ этому, какъ русскій человкъ, очень скоро.

Почвою для такихъ отношеній было, конечно, то обстоятельство, что Родіонъ Андреевичъ немножко скучалъ въ Петербург. Дла у него пока никакого не было, знакомыхъ тоже. Онъ былъ очень радъ, что нашелся безпритязательный, услужливый человкъ, готовый всегда и всюду раздлить его одиночество. Притомъ, Гончуковъ мало зналъ Петербургъ, а Подосеновъ просто поражалъ его своими знаніями по этой части. Онъ даже отыскалъ Родіону Андреевичу какую-то единственную прачку, которая, по его словамъ, одна во всемъ город умла гладить сорочки съ ненакрахмаленною грудью.

– Да, голубчикъ, ужъ поврь, – утверждалъ Подосеновъ, – въ Москв есть дв такія, и об на Арбат живутъ, а здсь одна. Московскихъ купцы привезли изъ Біаррица: заинтересовались толщиной. Въ самомъ дл, толстыя до невозможности: по тротуарамъ не могутъ ходить, а только по мостовой.

– Да ты видлъ ихъ, что ли? – спрашивалъ Гончуковъ.

– Само собою, видлъ: въ Москв я каждаго человка въ лицо знаю, – увренно отвчалъ Подосеновъ, хотя не бывалъ въ Москв уже лтъ пятнадцать.

Родіонъ Андреевичъ былъ доволенъ также, что Подосеновъ познакомилъ его съ сестрой и племянницей: это былъ первый семейный домъ, найденный имъ въ чужомъ город. Правда, второй и третій вечеръ, проведенные тамъ, показались Гончукову довольно скучными: у него даже спина и поясница разболлись отъ тоскливаго подыскиванья себ покойнаго положенія; но нельзя же обойтись безъ семейныхъ знакомствъ.

Подосеновъ ршительно не разделялъ впечатлнія пріятеля.

– Это, братецъ мой, домъ, гд живутъ интеллигентною жизнью, – объяснялъ онъ. – Ты къ этому еще не привыкъ; въ провинціи у васъ этого не найдешь.

Родіонъ Андреевичъ не совсмъ понималъ, что значитъ домъ, гд живутъ интеллигентною жизнью. Сестра Подосенова, Наталья Семеновна, почему-то напоминала ему акушерку; а когда онъ встртилъ тамъ гостью, которая въ самомъ дл была акушерка, у него сложилось убжденіе, что Наталья Семеновна втайн непремнно занимается этой профессіей.

– А Шурочка? – спрашивалъ Подосеновъ. – вдь это ртуть, вдь это сама жизнь! Въ нашемъ поколніи не было такихъ двушекъ. И вдь прехорошенькая, а, чортъ возьми? Я тебя спрашиваю: вдь хорошенькая?

И Подосеновъ вскидывалъ на пріятеля такой взглядъ и такъ странно разставлялъ локти, какъ будто готовился, въ случа неудовлетворительнаго отвта, размахнуться обими руками.

– Конечно, хорошенькая, – отвчалъ Гончуковъ, сопровождая свои слова легкимъ вздохомъ, похожимъ на икоту.

Такимъ образомъ, отношенія Родіона Андреевича къ Подосенову какъ будто упрочивались. Пріятели сдлались ршительно неразлучными, и когда Иванъ Семеновичъ опаздывалъ своимъ появленіемъ въ обычный часъ, Родіонъ Андреевичъ чувствовалъ, что ему недостаетъ чего-то.

Но вмст съ тмъ, въ тайникахъ души Родіона Андреевича зрлъ неясный еще протестъ противъ этихъ отношеній. Онъ сознавалъ, что Подосеновъ присосался, словно клещъ, ко всему его существованію, и это иногда раздражало его. Ему казалось, что между нимъ и всмъ круговоротомъ жизни образовалась какая-то заслонка, и что онъ на весь міръ Божій смотритъ изъ-за спины Подосенова. Притомъ, его все чаще возмущала крайняя безцеремонность Ивана Семеновича, которую ничмъ нельзя было усмирить, такъ какъ она происходила изъ какой-то совершенно безсознательной наглости.

«Услужливъ, что говорить; но осаживать его непремнно надо, иначе совсмъ въ меня вопьется», – думалъ Гончуковъ, поводя усами.

Обдъ, устроенный для родственниковъ Подосенова, прошелъ довольно оживленно. Наталья Семеновна, дама лтъ сорока-пяти, со взбитыми на лбу кудряшками и слдами мокрой пудры на большомъ кругломъ носу, находилась въ томъ радостномъ расположеніи духа, въ какое обыкновенно приходятъ дамы, когда устраивается что-нибудь въ ихъ честь одинокимъ мужчиною. Она не то, чтобы кокетничала, но немножко впадала въ балованный тонъ и показывала, что, окруженная такимъ милымъ вниманіемъ, не желаетъ держать себя слишкомъ строго. Мужъ ея, Александръ Ильичъ Рохлинъ, лтъ на пять постарше, высокій, костлявый, съ полусдыми волосами, словно выщипленной бородкой и красными вками, оказался необычайно рчистымъ человкомъ, и говорилъ, безъ умолку. Повидимому, онъ обладалъ обо всемъ еще большими познаніями, чмъ Подосеновъ: стоило только назвать какой-нибудь предметъ, какъ онъ уже сообщалъ, громко и быстро, самыя точныя о немъ свднія. По поводу поданной форели онъ разсказалъ, какъ ее ловятъ въ Финляндіи, а когда подали фазана, изъ устъ его пролилась цлая лекція о фазанахъ вообще, о фазанахъ кавказскихъ, фазанахъ туркестанскихъ и фазанахъ богемскихъ. Когда рчь зашла о желзной руд, онъ тотчасъ очертилъ общее движеніе металлургической промышленности, предркъ ей блестящую будущность и попутно замтилъ, что все это развилось почти что изъ подъ его рукъ, такъ какъ онъ былъ дятелемъ во всхъ учреждавшихся обществахъ. Если рчь заходила о какомъ-нибудь факт изъ государственной политики, онъ длалъ значительное лицо, поджималъ губы и говорилъ:

– А вамъ извстна подкладка всего этого дла? Вдь это какъ произошло: встрчаются однажды министръ внутреннихъ длъ и министръ финансовъ на какомъ-то офиціальномъ обд…

И разсказывалъ цлую исторію, очевидно тутъ же имъ сочиненную, но получавшую въ его устахъ такой видъ достоврности, какъ будто онъ всю жизнь вращался среди лицъ, приглашаемыхъ на офиціальные обды.