Читаем Кисмет онлайн бесплатно

Слибульский и я, забившись в пустой посудный шкаф в небольшом бразильском ресторанчике привокзального района Франкфурта, ожидали рэкетиров.

Шкаф был примерно метр двадцать на семьдесят сантиметров. Габариты наших тел недалеки от размера XL, а кроме того, на нас были пуленепробиваемые жилеты, и, если события примут серьезный оборот, оружие — пистолет и списанное в металлолом ружье — с трудом удастся развернуть без того, чтобы не снести себе ногу или голову. Я уже представлял себе, как головорезы врываются в помещение, открывают шкаф, а там — два скрючившихся, беспомощно барахтающихся идиота, и тут увидел лицо Ромарио. Это владелец и хозяин кабачка «Саудаде», обратившийся ко мне за помощью.

Я познакомился с Ромарио в те времена, когда он делал первые шаги в гастрономическом бизнесе, работая в одной забегаловке в Заксенхаузене, и по сей день поддерживал с ним знакомство. Когда я был на мели, он угощал меня тарелкой супа или еще чем-нибудь, так что я был рад, что он у меня есть. Но, бывая при деньгах, мне не особенно приятно было сталкиваться с ним в какой-нибудь пивной. В таких случаях он подсаживался за мой столик и заводил разговоры — просто так, по причине старого знакомства. А поскольку мы были как бы друзьями, то Ромарио даже не удосуживался заплатить, а я не отваживался требовать это.

Было немного за полночь. Полчаса назад мы заняли диспозицию в шкафу, и уже через двадцать минут ожидания мои скрюченные ноги основательно затекли. Для начала мая стояла слишком жаркая погода. Днем температура поднималась аж до двадцати семи градусов, а ночью не опускалась ниже пятнадцати, что не мешало Ромарио по своему обыкновению до упора включать отопление. Он вечно проклинал германские холода, и эта ругань была своеобразным мостиком, соединявшим его с родной Бразилией. Вот уже двадцать лет он жил во Франкфурте, отпуск проводил на Лазурном берегу, а разваренная курица в кислом соусе и жесткие свиные котлеты с гарниром из консервированного зеленого горошка подавались как национальные блюда бразильской кухни, в чем я сильно сомневался и никогда не пожелал бы Бразилии таких специалистов. Хотя франкфуртцы уже разгуливали в майках, а посетители «бразильского» бара находились на грани теплового удара, Ромарио продолжал упорно настаивать, что в Германии собачий холод, а в его Бразилии всегда солнце: под этим подразумевалось, что здесь все плохо, а там — все хорошо.

Между тем температура в шкафу поднялась до тропической, ног я вообще не чувствовал. Ко всему прочему время от времени раздавалось едва слышное шипение.

— Слибульский?

— Хм?

Слибульский невинно сосал конфету.

— Что ты ел сегодня вечером?

— Вечером? А что? Не помню.

— Ты не знаешь, что лежало перед тобой на тарелке пару часов назад?

Он откашлялся, давая понять, что не считает нужным отвечать на подобные вопросы. Некоторые присвистывают, другие глядят в небо, желая показать, что такие вопросы для них пустой звук.

— Дай вспомнить… Ах да — домашний сыр. Джина сегодня купила и…

— С луком?

— А с чем же еще? Не с клубникой же!

В темноте шкафа я постарался вложить все свое презрение во взгляд.

— Я разве не говорил тебе, что некоторое время нам придется посидеть в этой душегубке?

— Сказал, кажется. Но я представлял себе шкаф попросторнее.

— Вот так? И насколько просторнее? Каких должен быть размеров шкаф, чтобы в нем можно было нормально дышать двум мужикам, один из которых только что нажрался лука?

В полоске света, просачивающейся в шкаф, я увидел, как Слибульский скривился.

— Послушай, мы, кажется, охотимся здесь за мафией — с бронежилетами и стволами, как крутые парни. Но боюсь, мамзель Каянкая, вам лучше держать парикмахерскую, а не сыскное бюро.

Что я мог ответить на это? Поэтому только сказал:

— Послушай, я тут обливаюсь потом и вынужден дышать твоей вонью. Неужели, чтобы быть крутым, надо обязательно дышать твоей отрыжкой?

Слибульский хихикнул.

Тихо матерясь, я прильнул к замочной скважине, в которую видел перебинтованную руку Ромарио. Он сидел за стойкой и делал вид, будто подсчитывает на калькуляторе дневную выручку, хотя в таком нервозном состоянии вряд ли мог посчитать даже две пивные кружки. Впервые онипоявились у него неделю тому назад: два молодых парня в нарочито шикарном прикиде — едва ли старше двадцати пяти, с пистолетами и запиской, в которой было написано: «Просьба ежемесячно выделять 6000 марок на нужды Армии здравого смысла. Оплата первого числа каждого месяца. Заранее благодарны». При этом они не произнесли ни слова, а только улыбались, пока Ромарио читал записку. Он вернул записку и, решив, что имеет дело с новичками, заявил: «Сожалею, но не испытываю ни малейшего желания исполнять вашу просьбу».

Продолжая улыбаться, парни приставили пистолет к животу Ромарио и, смяв записку, засунули ее ему в рот, заставив прожевать и проглотить бумагу. В заключение они нацарапали на стойке: «До послезавтра» — и исчезли.

Несмотря на демонстративность наезда рэкетиров, Ромарио не принял всерьез их угрозы. Он слишком долго держал свое заведение в привокзальном квартале, чтобы при первой же попытке этих молокососов вытрясти из него деньги впадать в панику. Как известно, в темном омуте серьезных громил рэкета всегда найдется кучка мелких проходимцев, которые рассуждают так: мол, попробуем, рискнем, а там видно будет, может, нарвемся на лоха.

Ромарио выплюнул изо рта бумагу, вбил два гвоздя в стойку и повесил на них два пистолета. В следующий раз он покажет, как подобает действовать солидному хозяину в таких случаях. Но рэкетиры явились не вечером, как ожидал Ромарио, а утром, когда он был далеко от стойки. Он находился в кухне, вымачивая мясо в маринаде из масла и специй, как вдруг явились они — снова с улыбочкой и снова с листком, на котором было написано: «Время ежемесячных выплат пошло. Благодарим за понимание во имя благородного дела».

Ромарио, стоя с опущенными в маринад руками под дулом направленного на него пистолета, хотел было сказать, что у него нет шести тысяч марок, и сколько, по их мнению, приносит такой маленький ресторанчик в месяц, и ему тогда надо его прикрыть, но не успел. Парни заломили ему руки за спину, приковали к батарее и щипцами отрубили большой палец. Уборщица обнаружила Ромарио лежащим без сознания в луже крови. Отрубленный палец валялся на стойке рядом с запиской: «До воскресенья».

Сегодня как раз и было воскресенье. Перебинтованная рука Ромарио белела на фоне обитой деревянными панелями стены. В больнице ему пришили палец, но приживется ли он и сгодится ли для работы, врач не сказал. Ромарио заявил в больнице, что отрубил палец сам, когда шинковал лук. Его объяснение, хотя и было воспринято скептически, позволило больнице не заявлять об этом случае в полицию. Ромарио все время поглядывал в сторону шкафа, словно желая удостовериться, что мы еще там, а не смылись через какую-нибудь потайную дыру. Чтобы его успокоить, я каждый раз постукивал «береттой» по дверце. Что и говорить, с пальцем они переборщили. Слов нет, мне было жаль Ромарио.

В шкафу снова послышалось шипение отрыжки.

— Слибульский, ты козел!

— Не будь кисейной барышней!

Я вздохнул. Будь я кисейной барышней, то арендовал бы еще один шкаф, чтобы не дышать с ним одним воздухом.

— Слушай, если тебя раздражают такие пустяки, значит, у тебя давно не было бабы.

— Эх, Слибульский!

— Не говори мне вечно «эх, Слибульский», когда я начинаю…

— Тихо!

К входу подкатила машина. Выключили мотор, хлопнули дверцами. Послышались шаги на лестнице, потом шаги остановились, и раздался стук в дверь. Ромарио поднялся из-за барной стойки и направился к двери. Я снял пистолет с предохранителя. Слибульский принял позу, напоминавшую позицию перед стартом на стометровке, насколько, разумеется, позволяло пространство шкафа, и, готовый к прыжку, взял свою ржавую пушку на изготовку. Через дырку, которую мы заранее просверлили в шкафу, я видел двух светловолосых молодых людей в кремовых льняных костюмах, молча вошедших в ресторан. Оба были с гладко выбритыми бледными лицами и с модными стрижками. На первый взгляд парни выглядели стопроцентными немцами с рекламных плакатов германского почтового ведомства, и то, что они не раскрывали рта, не могло ввести никого в заблуждение относительно их национальной принадлежности.

Один из них протянул Ромарио листок. Тот прочел и кивнул, чтобы они шли к стойке. В руках у парней сверкали черные блестящие автоматические пистолеты. Мы поначалу надеялись, что пистолеты у них будут в кобуре, так что у меня с напарником будет время дать Ромарио отойти от линии огня. Ромарио знал это.

— Хотите что-нибудь выпить? — услышал я его слегка дрожащий голос и заметил, как парни тряхнули головами. Один из них настойчиво указал на листок в руках Ромарио.

— Конечно, одну минуточку. Но хотелось бы все-таки узнать, насколько серьезны ваши намерения с этими ежемесячными выплатами?

Они кивнули.

— А если я… Вы понимаете, есть и другие группировки, которые… хм… просят отстегивать им деньги. Я хочу спросить, обеспечивает ли эта плата «крышу» с вашей стороны?

Они снова кивнули и, улыбаясь, вскинули пушки.

— Хорошо, а где мне искать вас в таком случае?

Один из них приставил пистолет к уху Ромарио, что, по-видимому, означало: у нас в городе все схвачено и нас не надо искать, мы придем сами, когда надо.

Откуда эти типы? Я знал немецких рэкетиров, турецких, итальянских, албанских, русских, китайских. Немых я видел впервые.

— О’кей, — сказал Ромарио, — тогда давайте…

Слова «тогда давайте» были нашим паролем. Когда Ромарио одним прыжком бросился на пол за стойкой бара и метнулся к кухне, мы со Слибульским распахнули дверь шкафа и заорали:

— Руки вверх, пушки на пол!

Но парни не выполнили ни первого, ни второго, и, если бы не бронежилеты, это была бы наша последняя весна. Они стреляли сразу. Я ощутил удары в грудь, бросился в сторону и выстрелил. Мы заранее договорились целиться в голову — не у нас одних могли быть бронежилеты. Одному я попал в подбородок. Кровь брызнула на его кремовый костюм. Он уронил ствол и обеими руками схватился за горло, словно хотел себя удушить, потом зашатался, откинулся назад и с грохотом рухнул на пол. Второму Слибульский снес лоб, и тот громко ударился о деревянную обшивку стены. Когда он еще падал, я сиганул за стойку и вырубил свет.

В темноте я крикнул:

— Ромарио!

— Я здесь, — раздалось из кухни.

— Слибульский?

— Твою мать!

Подойдя к окну, я взглянул, что делается на улице и в домах на противоположной стороне. Никого — ни пешеходов, ни света, все было спокойно. За моей спиной кто-то тихо хрипел.

Я зажег зажигалку, наклонившись над раненым бандитом, который все еще держался за свое горло. Между его пальцев текла кровь. Большие светлые глаза смотрели на меня непонимающе.

— Кто вас послал?

Он не ответил.

— Или я вызываю врача, или оставляю тебя подыхать. Имя шефа! Говори быстро!

Но парень меня уже не слышал. Голова его откинулась набок, он издавал последние хрипы. Зажигалка отбрасывала желтый свет на лицо убитого. Он был в гриме и пудре, поэтому выглядел таким бледным. Возле ушей и шеи кожа была темнее. Молодое, привлекательное лицо с длинными ресницами и полными губами. Я закрыл ему глаза, потушил зажигалку и уставился в черноту. Это был не первый труп, который я видел в своей жизни, но это был труп первого человека, которого я убил собственноручно.

Я ощупал его грудь. На нем тоже был бронежилет. Единственным уязвимым местом были ноги. Интересно, если бы он знал, что на его противнике жилет, пощадил бы он мою голову или нет? А если бы я выстрелил ему по ногам? Вряд ли он прекратил бы палить в меня.

В зал просочилась узкая полоска света. Когда я повернул голову, передо мной стоял Ромарио. Свет шел от уличного фонаря за окном кухни. Ромарио обхватил себя незабинтованной рукой, словно его знобило. Сжав губы, он уставился на труп.

Я перевел дух.

— М-да, — сказал я, — быстренько мы управились.

Он стоял, уставившись в пол.

— Если эта долбаная «армия», или что там за ней стоит, действительно существует, — сказал он, указывая на труп, — то мои дни во Франкфурте сочтены.

— Мхм, — хмыкнул я, зажигая сигарету. Так мы постояли некоторое время в полутьме, прислушиваясь к звукам с улицы. Где-то вдали громыхал трамвай.

— У тебя есть большие мусорные мешки? — спросил я.

— В кухне.

— О’кей. — Я затушил сигарету. — Мы со Слибульским вынесем трупы, а ты приведешь тут все в порядок, повесишь табличку «Я в отпуске» и пойдешь домой. А завтра с первым же поездом или самолетом отвалишь куда-нибудь подальше.

— Отвалю? Но куда?

— Откуда мне знать? На Майорку. Потом позвонишь мне и скажешь номер, по которому я могу связаться с тобой. Через две-три недели я выясню, кто руководит бандой и вышли ли они на твой след.

— Назови хоть одну причину, почему бы им не выйти на мой след.

— Ты не единственный, кого они трясли, значит, им потребуется какое-то время, чтобы проверить всех подозреваемых. — Это время исчислялось самое большее двумя-тремя днями, а потом они нашли бы Ромарио и выбили из него все, что хотели знать, включая наши имена — Слибульского и мое.

Я смутно различал силуэт удалявшегося Ромарио, махнувшего мне своей здоровой рукой. Я прочел его мысли: обратись он к кому-нибудь другому, кто работал за деньги, то в случае успешного урегулирования отношений с рэкетирами наемный посредник потребовал бы дополнительную плату, но зато обошлось бы без трупов. С моей же стороны это была дружеская услуга. А с дружескими услугами дело обстоит иначе: их дешевизна вполне оправдывает недостатки квалификации.