Читаем Кира онлайн бесплатно

Пролог

Поезд мчался прочь от Москвы в темноту ночи. Редкие полустанки неожиданно вспыхивали огнём одиноко светящихся окон и летящей кометой коротко прочерчивали по вагонам яркую линию, на мгновение освещая купе с мирно спящими людьми.

Кира лежала на верхней полке, уткнувшись лицом в подушку. Она не могла плакать, уже больше не могла. Воспоминания терзали душу. Понимая безысходность своего положения, Кира, как и многие другие люди в тяжкие минуты жизни, думала: «Почему, почему это случилось со мной? Почему?»

И, не находя ответа, старалась успокоить себя надеждой на какое-то чудо, которое неожиданно изменит всё к лучшему.

Под ней на нижней полке возилась малышка лет четырёх, которая ехала со своей бабушкой куда-то на Дальний Восток. Бабушка была немногословной, недоверчиво поглядывала на Киру, пресекая всякие попытки весёлой и общительной внучки рассказать попутчице что-либо о себе.

Малышка никак не могла уснуть и докучливо тянула:

– Бабуля, а, бабуль. А у меня есть ангел?

– Да, да, у тебя ангелочек есть.

– И он меня бережёт?

– Обязательно. Он оберегает тебя от всякой напасти.

– А у других людей, у них тоже есть ангелы?

– Да, у всех крещёных есть свой ангел-хранитель.

– А куда деваются ангелы, когда с людьми беда случается? – вдруг после паузы неожиданно спросила девочка. – Куда мамин ангел девался?

Бабушка поперхнулась и сердито заскрипела охрипшим голосом:

– А ну-ка спи давай, девка, лишних вопросов не задавай!

Кира приподняла голову, нежно посмотрела сверху на взлохмаченную головку малышки.

«А, правда, куда же вы делись, ангелы, защитники наши?» – горько подумала она.

Часть первая

Артём

Веселья не получилось.

Выпускники Ленинградского архитектурного института, сдружившиеся в период работы над дипломным проектом, собрались, чтобы отметить защиту этой работы и окончание учёбы. Собрались, возбуждённые после торжественного вручения дипломов, ещё не успокоившиеся после всех поздравлений, напутственных слов и митинга, на котором выступал сам товарищ Киров, зачитывая послание Правительства. Подумать только, сам Иосиф Виссарионович Сталин подписал обращение к молодым архитекторам. Люди в зале полтора часа стоя дружно аплодировали, преисполненные чувством особой значительности: ведь сам вождь всего мирового пролетариата обращался к ним! Он знал о них, он помнил и надеялся на их особый вклад в дело строительства коммунизма, в создание новой социалистической архитектуры.

Кира и Рим Грановские стояли во втором ряду. Прямо перед ними на сцене была установлена трибуна, а за ней – такой близкий всем ленинградцам товарищ Киров. Он тоже аплодировал и время от времени поднимал руки, призывая погасить овации, чем вызывал ещё больший восторг молодых специалистов, и они бешено били в уже опухшие ладони. Весельчак и острослов Артём Лада, любимец всего курса, стоя рядом с Кирой, весело прокричал: «Бей сильнее, бей в ладоши! Будешь всем всегда хороший!»

Кира улыбнулась и тут же испуганно оглянулась по сторонам, не слышал ли кто-либо ещё. Но глаза окружающих были прикованы к президиуму, где находилось всё городское правительство во главе с товарищем Кировым.

Кира повернулась к Артёму и укоризненно посмотрела на него. У Артёма глаза весёлые, отчаянные с этакими бесовскими искорками, характерными для натур незаурядных и с юмором. Да, он был таким, не похожим на других. По-особому чувствуя природу, писал проникновенные стихи. А его натюрморты, написанные акварелью, будто пронизаны солнечным светом. Артём удивлял окружающих неожиданными гранями таланта художника, поэта, архитектора. Вот только дипломата из него не получалось. Прямой, не терпящий ни в чём фальши, он ходил по острию лезвия со своими летящими во все стороны остротами и афоризмами. Артёма любили, за Артёма боялись. Вот и сейчас Кира не могла успокоиться. Его шутливая выходка не была безобидной, она могла дорого обойтись ему.

Кира вспомнила, когда их всех пригласили на открытие ещё одного памятника товарищу Сталину, Артём сказал: «Пойдём смотреть ещё одно восхождение солнца».

Он скептически относился ко всей политической патетике, связанной с именами революционеров и вождей. В компании людей, которым он доверял, Артём говорил: «Самое страшное – это появление идолов в политике, это всегда дорого обходилось человечеству».

Вот этого Артёма с нетерпением ждали собравшиеся в большой комнате Рима. Имея обыкновение опаздывать, Артём не позволял себе приходить позже, чем на пятнадцать минут. Сейчас его ждали уже больше часа…

Рим перебирал струны гитары, и, наконец, не выдержав, сказал:

– Пойду звонить. Я бы ещё подождал, но накрытый стол больше ждать не может…

Друзья, оживлённо обменивавшиеся планами на будущее, засмеялись.

Рим

Рим жил в обычной ленинградской коммунальной квартире, заселённой пятью различными семьями, каждая из которых занимала одну из комнат. До революции квартира принадлежала зубному врачу, успешно практиковавшему здесь. После отмены частной собственности квартира была экспроприирована, в неё заселили служащих советских учреждений. Рим получил комнату, потому что работал в то время грузчиком в порту.

И так жили самые разные люди (надо признаться, что и сейчас некоторые живут в таких перенаселённых коммуналках), плечом к плечу, ощущая новую для всех социалистическую общность.

Телефон находился в длинном коридоре, по стенам которого висели велосипеды, тазы и корыта вперемешку, словно в магазине подержанных вещей. По коридору бегали дети, сновали женщины из кухни в свои комнаты и обратно, оставляя после себя аппетитный шлейф кухонных запахов.

Рим набрал номер, долго ждал, наконец, трубку подняли.

– Алло, здравствуйте. Я бы хотел поговорить с Артёмом.

В трубке повисло долгое молчание.

– Вы меня слышите? Алло! – проговорил Рим.

–Да, – ответил сдавленный женский голос. – Артёма увели сегодня утром. Артёмушку моего… – женщина заплакала.

– Как, почему? – машинально лепетал Рим.

– Никто никогда не знает, почему…

– Я сейчас приеду. Вы меня узнали? Это я, Рим.

Мать Артёма вдруг заволновалась:

– Нет, нет. Ни в коем случае. Только не сегодня. Позже. Позвоните через два-три дня.

Рим медлил возвращаться в комнату. Положив трубку, он потёр лоб, как будто это могло помочь осмыслить сказанное мамой Артёма.

Что же это?! Дня три тому назад по двору металась женщина из соседнего дома и кричала, просто жутко кричала. Можно было только разобрать: «…меня и детишек моих тоже. Тоже забирайте. Всех, всех нас тоже…»

Дверь комнаты резко распахнулась. Кира выжидательно смотрела на Рима:

– Ну что он, едет уже?

Рим взял Киру за плечи, прижал её к себе.

– Кира…

– Что-то случилось? – спросила Кира. Но она уже всё поняла.

Елена

В комнате стояла тишина.

– Ребята, – сказал Рим. – Ребята. Артёма сегодня утром арестовали.

За спинами стоявших группой товарищей, положив голову на стол, плакала «прекрасная Елена».

Все знали, с первого курса, что эта девушка с длинными зелёными глазами была влюблена в Артёма. Елена на курсе слыла красавицей. Высокая, тонкая с пышной копной рыжих волос, с особым блеском зелёных глаз, она действительно была неотразима. Особую женскую прелесть источала её пластичная эмоциональность.

Как-то сразу же определился её талант портретистки. Сделав однажды набросок профиля Киры, она заставила восторженно ахнуть весь курс. Набросав эскиз сангиной несколькими штрихами, она сумела передать самые характерные черты своей подруги.

– Ты лирик, – сказал ей тогда Артём, – это восхитительно – то, что ты набросала. От этого клочка бумаги исходит тепло. Она у тебя живая!

Кто бы мог представить тогда, что эти слова Артёма значили для Елены. Она излучала счастье. Внимание Артёма окрылило её. Он же, оказывая знаки внимания Елене, оставался только добрым товарищем, и прекрасная Елена, отчаявшись добиться ответного чувства, с головой ушла в учёбу. Она занималась, словно одержимая. Кроме того, Елена писала портреты и вдруг нашла для себя, как считала она сама, интересную тему. Она решила писать «Галерею Героев». Подавление мятежа белогвардейцев в городе военных моряков выделило целую группу героев-комиссаров. Вот их-то и писала Елена. Такое патриотическое рвение молодой студентки было отмечено выставкой её работ, которая прошла успешно. И Артём тоже посетил выставку. Он долго ходил молча по залу, около некоторых портретов останавливался ненадолго и как-то постепенно мрачнел.

– Ну что, Артём? Скажи, что ты думаешь, – спрашивала встревожено Елена. – Я не знаю, удалось ли мне передать в этих лицах силу их характера? Мне кажется, какой-то свет излучают эти лица. Просто невозможно не восхищаться ими!

Артём внимательно посмотрел на Елену, разгорячённую коротким монологом.

– Особый свет, говоришь? Что-то вроде божьей искры?

– Ах, Артём. Какая тут божья искра? Я же не апостолов писала, – возмутилась Елена.

– Да, конечно. Какие уж тут апостолы? Тут, пожалуй, больше дух демона…

– Не пойму тебя, Артём. Что ты имеешь ввиду? А, собственно, почему бы и нет? Демон восстал против Бога. Он поистине дух мятежный, и мне это больше по сердцу, чем боговы постулаты: «не возжелай», «не противься» …

– … не убий! – добавил Артём.

– Да, «не убий» – это тоже одна из заповедей.

– О чём спор? – прервал их разговор незаметно подошедший к ним Яков Телегин.

– О Боге?

Яков

Елена вскинула голову и довольно резко ответила:

– Всё больше о дьяволе! – и стремительно ушла.

– Чего это она, а? – спросил Яша, заглядывая в лицо Артёма.

– Ничего особенного, просто дебатировали.

– Ты бы поменьше философствовал, – посоветовал всегда холодно улыбающийся Яков.

Он был вездесущ, этот Яков. Всегда появлялся неожиданно в самый разгар спора. Его опасались и между собой звали Ухом.

По каким-то, только студентам известным каналам стало известно, что брат Уха занимал высокий пост в системе НКВД. Сам Яков об этом никогда не говорил.

Активный комсомолец, он любил выражаться высокопарно, всегда рьяно выступая на собраниях, клеймил всякого рода буржуазные происки в виде попыток подражания западным образцам одежды или, не дай бог, стиля жизни вообще. Сам ходил подчёркнуто просто одетым: русская косоворотка навыпуск, подпоясанная узким ремешком, рабочие ботинки и в холодную погоду морской бушлат. Особенной деталью в его гардеробе была кепка, которую он носил по-ленински. Шляпа на голове мужчины вызывала в Якове раздражение, поскольку являлась признаком выражения буржуазной морали. Он всегда подчёркивал своё пролетарское происхождение и гордился им. Студентом Яша был слабым, с наукой не в ладах, но важно ли это для истинного комсомольца, пламенного борца за коммунистическое будущее страны, сбросившей с себя оковы капитализма?!

Артём прищурил глаза и неожиданно спросил Якова:

– Яша, а вот ты, как ты относишься к Людвигу ван Бетховену?

– Что? – Яков обескураженно посмотрел на Артёма и, медленно собираясь с мыслями (думать для него было не так просто), произнёс:

– Я не переношу всё, что приходит из-за границы. Я ненавижу буржуазных приспешников.

– Ах, какая жалость, – посетовал Артём, – ведь это один из самых любимых композиторов товарища Ленина.

Посеревшее лицо Якова он уже не видел. Резко развернувшись, Артём ушёл с выставки.

Рим

Рано утром Рима разбудил телефонный звонок. Наспех натянув рубашку, он выскочил в коридор.

– Доброе утро, Рим, – Рим узнал голос мамы Артёма и облегчённо вздохнул.

– Наконец-то! – выдохнул он в трубку. – Ну, что нового? Отпустили?

– Рим, Римушка, нам надо встретиться. Я буду в двенадцать часов подле Петропавловской крепости. Там всегда многолюдно. Буду тебя ждать.

На Васильевский остров надо было ехать трамваем с двумя пересадками. Рим посмотрел на часы: «Ого, уже девять часов. Ну и заспался я сегодня!»

Всю ночь они с Кирой не могли уснуть. Тревога за друга не давала сомкнуть глаза, и только к утру, устав от бесплодных предположений и размышлений, они оба как будто провалились в темноту, неожиданно заснув.

Июль в Ленинграде выдался в этом году на славу. Вопреки обычной дождливой погоде, характерной для всех портовых городов севера, стояла необычная жара. Солнце щедро дарило тепло, стараясь прогреть и просушить к осени вечно промокшие мосты и набережные, великолепно окаймляющие городские каналы. Всё в природе наслаждалось этим неожиданным теплом.

Сидя в трамвае, который резво бежал по Невскому проспекту, Рим щурился от яркого солнца и размышлял, разглядывая едущих в вагоне людей. Вот эта симпатичная улыбчивая девушка, о чём она думает сейчас? Как дальше сложится её судьба? Будет ли она счастлива? Или этот молодой человек, уткнувшийся в книгу. Чем он занимается?

Рим смотрел на пассажиров, спокойно входящих и выходящих из трамвая. Они были вежливо предупредительными. Или вот эти дети. Они создавали особое ощущение счастья и покоя, и Рим думал, как здорово всё же жить в этом прекрасном городе, который воплотил в себе талант и трудолюбие многих простых людей, создавших такую красоту, как этот монументальный Исаакиевский Собор или неповторимый по красоте Храм Спаса на Крови, стремящийся ввысь пятью куполами, как эти изумительные фрески на соборе, великолепно вписывающиеся в его архитектуру. Их потрясающая гамма красок сочетается с самой природой, и фрески придают лёгкость и изящество этому огромному сооружению. Воздух и вода легли в основу проектов первых архитекторов, создавших каменное кружево мостов и зданий.

Рим хорошо помнил прогулки с отцом по Петрограду не иначе, как пешком. Они вместе прошагали не один километр, останавливаясь каждый раз у Исаакия, добирались до стрелки Васильевского острова и молча любовались величием Ростральных колонн, словно выросших из гранита набережной, чтобы подпереть провисшее облаками небо.

Ах, отец! Мысли Рима унеслись в то далекое детство, которое он вспоминал, уже будучи взрослым, с необыкновенным волнением и нежностью. Отец Рима, Аркадий Грановский был человеком незаурядным. Преподаватель университета, великолепный лингвист, любимец студентов, он обладал мягким баритоном, пел русские романсы, аккомпанируя себе на рояле. Он был замечательным собеседником. Революцию принял сразу, хотя был сторонником Плеханова и поддерживал его идею о необходимости хотя бы начального образования у крестьянской и рабочей среды.

– Нет, батюшка вы мой, – говорил он своему другу Дмитрию Распопову, – нельзя делать революцию, вооружая серую и необразованную массу, иначе восстание превратится в злостное истребление имущего класса, и удержать их будет невозможно никакими силами.

Позже, когда революционные события ураганом пронеслись над Россией, оставив на своём пути кровавый шлейф, профессор Грановский впал в глубокую депрессию. Он сидел часами в своём кабинете, не прикасаясь к книгам и к еде, которую осторожно, как больному, приносила ему жена.