Читаем Кьяра онлайн бесплатно

© Михеева Т. В., 2019

© Биленко, Ю. С., 2019

© ООО «Издательство «Абрикос», 2020

Зафиксировано использование артефакта предельно возможной силы (по шкале Этуар – Левинской). Предположительно в секторе 778.95\28.701. Необходимо обнаружить источник и проконтролировать использование.

Ответственный: Александра Сидорова

Руководитель: С. И. Алехин

Срок: семнадцать дней

Они называют нас «земля, которой нет». Мне смешно от этого, потому что как же нас нет? Мы ловим рыбу в их водах и потом продаем на их же базарах. Мы воруем их сети, собираем яблоки в их садах, наши девушки влюбляются в их парней и выходят за них замуж; мы ходим среди них, неузнанные и невидимые, но они упорно не верят в наше существование. Разве не смешно? По-моему, очень.

Мама разбудила меня на рассвете.

– Кьяра… Кьяра, проснись! Кьяра…

Я разлепила глаза. Мама стояла у моей кровати, одетая в дорожный плащ, с битком набитой сумкой. И с тревогой в глазах.

– Кьяра, мне нужна твоя помощь.

Я не стала задавать лишних вопросов, встала, оделась и пошла за ней. Я сразу поняла, что идти надо молча, незаметно и неслышно. Мама вела меня узкими переулками, темными и пустыми.

Мы обходили открытые пространства.

Мы прятались от стражей.

Мы шли к проливу.

Мама шептала на ходу:

– Сейчас на причалах никого, я смогу добраться на плоту до лодок, но плот надо будет отогнать обратно, а то его хватятся и заподозрят неладное, понимаешь? Ты сумеешь? Справишься? Только помни, милая, про огнёвок…

Я кивнула. Плот волновал меня больше, чем какие-то огнёвки. Даже если они оставляют смертельные ожоги на коже человека.

Мелкие красные медузы-огнёвки живут в прибрежной полосе, и вода Кругового пролива имеет красный оттенок. Об этом сложено, конечно, немало легенд, баллад и страшных сказок. И герои проливали свою кровь в эти воды, и короли, и прекрасные девы. Да-да, конечно, но когда ваши любимые предметы в школе – ботаника и зоология, а не риторика и стихосложение, то вы не увидите в ядовитых медузах ничего поэтического. И никакого мистического ужаса. Я точно знаю: если сумеешь, не касаясь воды, добраться до рыбацких лодок, что пришвартованы у дальних причалов, то никакие огнёвки тебе не страшны. Вода пролива очищается от них резко, будто кто-то провел невидимую границу, становится не красной, а ярко-синей. Но это днем. Рано-рано утром, в темноте, и красная вода у берега, и синяя у дальних причалов одного цвета – черного.

Рыбаки уходят в море на рассвете, когда солнце золотит шпиль храма Семипряха. Но нам нельзя ждать рассвета, мама должна плыть сейчас. Беда в том, что ни одна лодка не может подойти к берегу – слишком мелко. А плот может, у него плоское дно. Причалы стерегут стражи, и чтобы попасть на них, нужно особое разрешение, у нас его нет. А папин плот до сих пор привязан у самого берега: то ли дьензвур про него забыл, то ли еще не успел забрать. Папе нужен был плот, чтобы искать на дне пролива какие-то особые камни. У него и лодка была, и плот, потому что эти камни сносило течением то в полосу огнёвок, то дальше, в синеву.

Мы легко отыскали папин плот, осторожно шагнули на него, и мама повела плот вдоль пирса к лодкам. Она так тихо гребла шестом, что задремавший страж даже не шелохнулся. Скоро среди скопления лодок мы отыскали папину. Мама обняла меня, поцеловала в макушку, сказала шепотом:

– На закате приходи к причалам, дождись, когда все рыбаки разойдутся, и приплывай за мной. Будь осторожна. Справишься?

– Может, ты не поплывешь?

Мама прижала мою голову к груди.

– Я бы так хотела никуда не плыть… Но что делать, Кьяра? Умирать с голоду?

Я готова была разрыдаться, и сдержалась только ради нее. Было страшно.

– Кьяра, помни: стражи и огнёвки.

– Стражи и огнёвки, – повторила я.

– Дождись темноты.

– Да.

– Я люблю тебя.

– И я тебя.

Мама перешла в лодку, толкнула веслом плот. Сверкнул в темноте камень в ее одинокой сережке. Я осталась на плоту одна в окружении темной воды.

Я хорошо помню – и клянусь, что никогда не забуду, – время, когда мы еще жили счастливо. Время, когда папа был с нами. Помню, он казался мне очень большим, просто огромным. Настоящий великан! Когда он возвращался домой после работы, наша комнатка будто съеживалась. Тогда он сажал меня на плечи или на колени, чтобы не мешать маме накрывать на стол. Он вообще много носил меня на руках. И маму тоже. Он нас очень любил – вот что я помню точно. И мы его любили. У него было такое доброе лицо! Он никогда не злился, даже когда уставал. И даже если меня какая-нибудь сумасшедшая старуха приводила домой, выкручивая ухо за очередное безобразие, он темнел лицом, отводил чужую руку от меня, и все, я была в безопасности. Он никогда меня не ругал. Правда.

– Стекло разбила? – спрашивал он. – Нарочно?

– Нет! Просто камень отскочил, когда в дарилки играли!

– Ладно, завтра вставим. Болит ухо?

– Болит.

– Иди холодную воду приложи.

Вот и всё. Вся улица думала, что Кьяра Дронвахла самая избалованная девчонка на свете. Наверное, так и есть. Мама тоже меня ужасно любила. Мы жили, конечно, не очень богато, но и ни в чем не нуждались. Потому что у папы была одна из лучших ювелирных мастерских в нашем квартале, а мама… у мамы была тайна.

Папа всегда говорил: «Иметь дело в руках важнее всего. Если есть какое-то умение, тебе не страшен голод, не страшны никакие королевские указы, ты всегда сможешь себе на кусок хлеба заработать». Поэтому, когда он увидел, что мама скручивает из проволоки разных куколок для меня, он не рассердился, не стал читать ей нотации, не побежал докладывать дьензвуру, нет. Он посмотрел на маму внимательно (и я помню, как она замерла, будто ждала приговора) и сказал:

– Хорошо у тебя получается.

И он стал ее учить работать с металлом и камнем, делать куколок, зверюшек и разные простые украшения. Он был одним из лучших ювелиров Суэка, говорят, в его колье ходит сама королева, а диадема его работы украшает голову статуи Семипряха в храме. Мамины безделушки (простые колечки, браслеты, бусы) он сдавал вместе со своими дьензвуру и говорил:

– Вот навертел из остатков, чего добру пропадать.

За такое бережливое отношение к «добру» дьензвур назначил ему еще одну дьеноту. О том, что безделушки сделала мама, ни один человек, конечно, не знал.

Кто хоть месяц жил в Суэке, тот поймет.

Женщинам здесь нельзя владеть мастерством.

Никаким.

Можешь рисовать гениальные картины.

Лепить кувшины, которые сами ходят за водой.

Можешь шить невероятные платья.

Но никто ничего не должен знать об этом, если ты – женщина.

Мужчины о нас заботятся. Они делают всю работу за нас. Они нас хранят, оберегают, лелеют, потому что каждая девочка может стать однажды силой короля. А значит, она от рождения принадлежит королю. Конечно, потом, когда тебе исполнится тридцать лет и сила твоя пойдет на убыль, ты можешь выйти замуж, родить новых девочек, ну или мальчиков, как повезет, на тебе будет дом, дети, ты можешь шить им одежду и сама варить мыло, украшать свой дом безделушками или угощать соседку вкусными оладушками по своему рецепту, ты можешь даже врачевать! Или стать наставницей в школе для девочек. Или поварихой в королевском дворце. И все. Это все, что ты можешь в Суэке, если рождена женщиной.

Но моя мама… она была другая. Другая, и все тут. Это трудно объяснить. Понять, почувствовать – просто, а вот объяснить… Почти невозможно. В маме все было особенным. Глаза – сине-зеленые, как океан. Говорят, это королевский цвет глаз, ведь океан принадлежит королю. Говорят, у всех королей такие. Не знаю, я королей сроду не видела. Но думаю, что врут они всё. У меня вот такие же глаза, например. Да и не в глазах дело. Мама вообще была красивая. Очень. Темные густые волосы она заплетала в тугую косу и закручивала в клубок на затылке. Стройная, голову держит высоко, будто самая главная в нашем квартале и во всем Суэке. Мне всегда становилось немножко больно, когда я на нее смотрела. Такая она была красивая, что это было как бы немного неправильно.

Если честно, у мамы вообще было много странностей. Например, она очень любила разглядывать работы разных мастеров. Но в Суэке не существовало ни базара, ни торговых рядов, чтобы купить что-нибудь. Ведь все, что производили мастера, от меда до топоров, они отдавали в свой дьен. Дьензвуры каждого дьена сдавали все Мастеру, а он уже распределял по дьенотам и раздавал согласно Указу о дьеноте. Так каждый в Суэке получал все необходимое для жизни: простую одежду, простую еду, тетради и книги для учебы. Самая большая дьенота была у лучших мастеров, как мой папа, например, и у девочек до четырнадцати лет. А самая маленькая, совсем ничтожная, – у женщин после тридцати, которые нигде не работали.

Но моей маме хотелось большего. Ей хотелось красивых платьев, удобных башмаков и приятной глазу посуды. Ей хотелось украсить стены нашего бедного домика картинами, а на пол положить пестрые коврики. Что-то она делала сама, как все женщины в Суэке: сшила к моему рождению лоскутное одеяло, перешивала мне папины рубашки, плела браслетики из остатков ювелирной проволоки и мастерила соломенных кукол. Но душа ее жаждала разнообразия, а глаза – новых впечатлений. Поэтому мы очень часто ходили с ней за ворота.

Суэк – огромный город и единственный в нашей стране. Одним краем он жмется к Таравецкому лесу, а другим врезается в море, топчется в нем причалами, молами, мелями и мысами. Большой мыс ускользнул в море так далеко, что достает до синей воды, он вырвался бы из пояса огнёвок, красной клетки, в которую посадила Суэк сама природа. На этом мысу стоит королевский дворец и храм Семипряха, и красивее этого места нет в Суэке. Но и остальной город хорош: две реки протекают по нему, поэтому в городе много красивых мостов и мостиков. Величественные башни – Луны (дьен ищущих) и Солнца (дьен стражей) – высятся по обе стороны от Садов. Окружает Суэк бесконечно длинная стена с девятью фортами. Она была построена в незапамятные времена и оберегала город от дикарей, которые шли и шли на богатый Суэк через Таравецкий лес.

Кто успел когда-то родиться здесь, тот жил внутри кольца фортов под охраной стражей и короля. Еще не так давно можно было прийти в город из любой, даже самой отдаленной деревни и жить здесь, не зная хлопот. Но потомзапретили свободный вход в город, и с тех пор, если ты так уж хотел жить под боком у короля, требовалось взять разрешение у Мастера, доказав свою нужность и полезность Суэку. Наверное, это было не так-то просто, потому что у ворот города, построенных в трех предместьях, все время толкались желающие поселиться в Суэке. Говорили, некоторые живут там долгие месяцы, ожидая решения Мастера. Мужчины зарастали щетиной, женщины реже мыли волосы, все ходили грязные и оборванные, с тоской в глазах. Хорошо, что моя мама успела попасть сюда до Эры Трех ворот!

В первую очередь разрешение на жизнь давали хорошим мастерам, тем, кто мог пригодиться Суэку. Поэтому возле всех ворот раскинулся настоящий базар, и каждый показывал все, на что способен. Кого здесь только не было! Стеклодувы, гончары, оружейники, портные и сапожники, кондитеры… Мастер приходил сюда раз в две недели и давал три-четыре разрешения, но каждый день новые люди прибывали и прибывали к воротам.

Однажды маму схватил за руку какой-то мужчина:

– Чера!

Мама охнула и бросилась ему на шею:

– Атик! Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попал? Ты… ты тоже? Когда?

– Уже пять лет здесь, – радостно разулыбался он. – Меня прибило к Таравецкому лесу, и сначала я жил в Подкове. Женился. У меня отличные ребята, близнецы, мальчик и девочка. А это твоя? Красавица! Вы в Суэке? Мы вот тоже сюда решили податься, трудно в деревне… уже три месяца ждем разрешения на жизнь…

Я увидела, как помрачнела мама.

– Не надо, Атик, – сказала она. – Правда. Лучше вам оставаться в Подкове, поверь мне. И тебе, и твоим ребятам там будет безопаснее, ты же сам понимаешь.

И она положила ладонь мне на голову, будто закрыла от невидимого дождя. Долго потом я чувствовала тяжесть этой ладони. Когда мы возвращались домой, я спросила:

– А кто этот Атик?

– Мой старый друг… родственник.

– А почему ты не хочешь, чтобы они жили в Суэке? Мы бы ходили к ним в гости!

У нас не было никаких родственников вообще, и я очень завидовала всем, у кого они были. Даната каждые выходные отправлялась то к одной, то к другой бабушке, тетушке, кузине… Но мама не ответила, только грустно и как-то беспомощно мне улыбнулась.

Это была еще одна ее тайна.

А еще она носила непростые сережки. Все сережки, которые я видела у женщин Суэка, – в форме какого-нибудь цветка или листа. А у мамы были совсем другие. Прозрачный, как застывшая капля росы, камень в тонком милевировом ободке – вот какие у мамы были сережки. С одной странностью, которую никто, казалось, не замечал, только я. Может быть, потому, что каждый вечер, когда мы с мамой сидели у окна и ждали с работы папу, ее сережка качалась у самых моих глаз. И я понимала, что камень в маминой сережке – прозрачный, но сквозь него ничего не видно. Не видно маминой кожи, и если я возьму сережку в руку, через камень не будет видно моих пальцев. И вместе с тем – он остается прозрачным. Будто это какой-то туннель, ведущий в неизвестные миры, где плещется такая же прозрачная вода с золотыми искрами. Я не решалась спросить об этом у мамы, но мне хотелось разгадать эту загадку. Сережки мама никогда не снимала, даже спала в них. Никто так не дорожил своими сережками, как моя мама.

Каждой девочке прокалывают уши при рождении, потому что во время обряда силе короля надевают красивые длинные серьги. А ведь любая девочка Суэка может ею однажды стать, значит, у каждой должны быть проколоты уши.

У каждой, кроме меня.