Читаем Худший ученик онлайн бесплатно

Утро. Каждое утро я встаю с вопросом «Кто я?». Несколько лет назад я выпустился из школы и шел по намеченному мне пути. Но стал ли я кем-то? Говорят, даже без профессии и цели у человека всегда остается его «я», его имя, он сам. Но имеет ли моё имя значение? Я человек потерявший себя. Я становлюсь с кровати на ноги, я делаю каждый день шаги, чтобы стать человеком, чтоб стать тем, кого она хочет во мне увидеть, чтобы не разочаровать её.

Кто она? Если моё имя не значит ничего, то её имя значило всё. Внутри себя я мог бы отвечать на этот вопрос бесконечно, говорить, писать стихи, петь оды, кто она для меня, какая она драгоценная женщина. Внутри себя. Для всех вокруг я не могу сказать и слова, не могу произнести и фразы — это та сокрушающая тебя сила, это те мрачные противоречия, что раздирают тебя на части — любовь, которую не можешь высказать, потому что это лишь неуместное никому ненужное чувство, готовое схорониться с тобой, остаться в тебе до могилы. Чувство, о котором приходилось молчать, которое нужно было прятать в самых укромных уголках своего сердца, лишь бы она ничего не заметила. Пока для всех это была просто новая учительница, появившаяся в нашей школе — новый строгий директор, жесткой, но при этом нежной рукой, устанавливающая свои правила, для меня, того, наивного 14-летнего мальчишки — это была звезда, появившаяся на небосводе моей жизни и ознаменовавшая начало долгого пути.

Наши взаимоотношения построились быстро — это была спокойная мирная рутина с учебными работами и школьными выступлениями. Я был для неё старательным учеником, единственным, кто не боялся с ней — директором делать какие-то дополнительные проекты по учебе. Я стремился удивить её. А она удивлялась.

Быть с ней рядом — это как стоять посреди клубка змей, быть в эпицентре ядовитого облака или на острие ножа. Злые учительские и ученические языки в школе хоть и шептались тихо, но до меня всё доносилось, для них я был «цепной пес директора». Их лица сводило от злобы при виде меня подле неё. Моё существование вставало им словно в горле кость, а я в свою очередь знал о них больше, чем должен был, поэтому видел все эти лицемерные искаженные злостью лица насквозь. Но меня всё это не волновало, пока я просто был рядом с ней.

Всё кончается и начинается, закончилась школа, и начался мой жизненный путь, проложенный ею. Она хотела взрастить во мне своего преемника. А я? Чего хотел я — я и сам не знал, мне был не важен путь, пока этот путь следовал по её следам. Тогда я впервые подумал: «А может, они правы? Может я и правда её верный пес?»

Поэтому всё, что я смог — это покинуть её на время, пойти придуманной ей дорогой, почувствовать жизнь, открывающуюся за дверьми родного школьного дома, в котором она оберегала меня от бед. Пора было преодолевать преграды самому, наступать на грабли и получать шишки, пора было получить опыт и попробовать на вкус свободу, чтобы вернуться и вновь её удивить.

В этих поисках я старался быть таким, каким она говорила, идти так, как она указала, стать тем, кого она видела во мне. Я учился, я работал, я искал себя, — это была бесконечная гонка за ускользающим миражом — непонятным и необъятным, плывущим по горизонту, которого, как быстро я не двигался, я не мог коснуться. И пока я гнался за ним, меня не оставлял вопрос: «Кто я?». Мало того, что я не мог ответить, я не мог больше выдерживать эту гонку.

Я ушел. Ушел с учебы, с работы, я завел отношения и больше не писал ей. Я пытался искать себя в этой суете большого города, я пробовал всё, я скитался от места к месту, чтобы ощутить хоть частичку своего «я», быть уместным, быть нужным, быть собой. Но этот большой многолюдный каменный гигант жил своей жизнью в своем бешеном ритме, где моё сердце не хотело биться с ним в одном ритме. Я был как честный, но дикий зверь, который не мог понять красивую цивилизованную лживость. Я хотел сокрушить гиганта, доказать ему, чего я на самом деле стою, показать кто я. «Я найду! Я стану кем-то! Приду и обрадую её, тогда я снова посмотрю ей в глаза, а она снова улыбнется. Я снова удивлю её», — так я думал.

За этими поисками и скитаниями прошел не один год. Мир менялся вокруг меня, и происходили вещи, которых я не мог не замечать. Жестокость, которая нарастала в городе, в стране, выплескивалась на улицы, а я не мог оставаться в стороне. Я видел, что моей отчизне нужны изменения, и не мог молчать по этому поводу. Так я влился в протест.

Вечерняя прогулка по городу закончилась наблюдением задержания протестующего. В такие минуты твоё тело будто замирает. Это ступор, появляющийся от внутренних страхов, которые проносятся за долю секунды. Ты хочешь помочь обычному человеку, попавшему в серьёзные трудности. Трудности, воспринимающиеся тобой как враги. В моменты опасности, в моменты критических ситуаций для тебя нет серого, есть черное и белое, есть либо враги, либо друзья. Люди в чёрном и в шлемах становятся врагами, приносящими насилие, и эти враги пугают тебя просто до мурашек. Поэтому секунды, в которые ты мог на что-то повлиять, упущены, а ты становишься лишь молчаливым наблюдателем. Снова. Эта роль всегда мне претила, но каждый раз какая-то черта, граница внутри меня запрещала мне что-либо делать, а страх сковывал похуже оков, и я оставался лишь просто смотреть.

Чтобы как-то успокоиться, я просто сел на ступеньку какой-то лестницы неподалеку и открыл страницу соц. сетей. Возможность просто отвлечься на что-то, уткнуться хоть в какую-то информацию, лишь бы успокоить бешено колотящееся сердце, воспринимается в эту минуту как спасительная соломинка. Трясущимися пальцами я просто нажимаю на свой профиль, лишь бы на что-то нажать.

— Моих друзей стало на одного меньше, — думаю я, — хах, ну и кто такой предатель решил избавиться от меня? Сейчас посмотрим на тебя! — с внутренним злорадством я нажимаю на нужную вкладку.

— …Что? — кроме этого вопроса я просто не мог ничего не выдать из себя. Там была она. Она удалила меня из друзей, — Но почему? Почему ты это сделала? — от шока я даже внутренне перестаю называть её как обычно на «вы».

Дальше я помню только то, что гнев сменялся яростью, ярость закипала в бешенство, а бешенство сжималось в горе. К ночи в голове осталась только пустота. Тогда я уже даже понимал, почему она это сделала, но одновременно не понимал. Не понимал, как она могла просто взять и отказаться от меня. Неужели моя политическая позиция, всего лишь мои посты на стене могли перечеркнуть несколько лет тесного общения, могли стереть в порошок связь «ученик — учитель»?

— Ну а чего ты ожидал? — вывел из раздумий меня голос подруги-одноклассницы, хорошо знакомой с моей драгоценной женщиной в жизни, — она директор, часть этой государственной системы. Помнишь, когда мы учились, ее в Заксобрание приглашали?

А и правда, чего я ожидал? Честно говоря, вообще ничего, потому что о таком я подумать просто не мог. Когда кажется, что люди вокруг тебя поступают по-другому, резко меняются, ты их винишь. Но, может, это не они меняются, а ты стал настолько другим в их системе координат, что не вписываешься со своей риторикой в их жизнь? Как бы ни была проста реальность, как бы ни был очевиден ответ, я просто не мог его принять. И не мог смириться с такой данностью уже месяц, поэтому пришел поговорить с кем-то об этом.

— Или вспомни, — продолжила она, — как директриса заводила роман и изменяла своему мужу с депутатом нашего района, чтобы заполучить финансирование для школы? Или как мы с тобой гадали, способствовала она фальсифицированию выборов или нет? Ты думаешь, такой человек мог иметь какое-то другое мнение? Ты свои посты видел вообще?

«Хм, а я, оказывается, умею ревновать», — пронеслась в моей голове мысль, когда посреди груди как будто прижгло раскаленным железом после слов об её отношениях и грехах. Даже слушая напрямую о них, без увиливаний и преуменьшений, я все равно видел её прекрасным, безупречным и непорочным ангелом. Ничто не могло перебить её этот бесконечно светлый образ в моей памяти. В какой-то степени я начал ей даже завидовать, ведь будь этот мой внутренний всепрощающий голос в голове живым человеком — это был бы лучший адвокат, очистивший её от всех преступлений. Настолько была мощной сила его убеждения.

Первый месяц я повторял себе, что никогда к ней не вернусь, никогда ей не напишу и не спрошу «почему?», ведь всё это будет унижением. А я, итак, раньше много перед ней унижался. Может наша школьная жизнь и текла мирным чередом, но как только её что-то во мне не устраивало, как только я делал шаг влево или вправо, заявлял своё мнение, красил волосы в фиолетовый, она переставала быть прекрасной синей птицей в моих руках. Думая о том, кем же она становилась, я не мог подобрать метафору, ведь даже оставленный и забытый ею, не мог представить её монстром. Но она уже не раз до этого делала мне больно, не раз мне приходилось прогибаться под её мнение, идти к ней на поклон, быть удобным, чтобы быть любимым. Просто тогда я этого не осознавал и не хотел осознать.

Но это был лишь первый месяц. А дальше этот внутренний адвокат дьявола искал ей сотни оправданий, капал мне на мозг, бесконечно прокручивая нить размышлений, объясняя её молчание и её отказ от меня лишь как случайность, как недопонимание, как недомолвки, которые можно обернуть вспять. И эта неопределенность сжирала всю мою уверенность не отступать и не унижаться.

Эта мысль преследовала меня как тень. Каждый день она витала перед глазами, а я больше не мог встречать тему учителя и ученика в жизни и творчестве без еканья в сердце. Не мог спокойно смотреть, как друзья общаются со своими школьными учителями. К тому же я понял, как много её следов осталось до сих пор со мной в моём быту прямо здесь, под боком. Даже старая любимая флешка, которой я всегда пользовался, была её подарком. Многие места в городе теперь принадлежали ей, потому что мы когда-то там бывали вместе, а белые проезжающие мимо «Форды» на улице заставляли судорожно смотреть на их номерной знак. Но хуже всего оказалось с запахами. Я и не думал, как много ненавязчивых запахов может быть связано со школой, а обычное курение людей на улице может напоминать ту смесь аромата цветочных духов и тонких сигарет, которые она курила. Она, её образ, стали моим наваждением, незримо преследуя днем, когда я запрещал себе любить её, и беспощадно являясь ночью в сновидениях, где я был абсолютно беззащитен перед чувствами.

Тогда я задавал себе вопрос: «Почему я ушел? Почему сбежал от неё и не возвращался к ней столько времени?». По сути, я исчез почти сразу после выпуска из школы, а ведь она тогда желала, чтобы я не забывал о ней. А я и не забывал. Просто мой путь был так извилист и так неудачен, что я боялся прийти и разочаровать мою драгоценность, увидеть, как исчезает улыбка на её лице. Но ещё больше я боялся разочароваться в ней сам. Боялся, что если это божественное очарование ею спадет, то что я увижу? Кого? Если это будет не ангельская сущность, сидящая в башне из слоновой кости, а обычная уставшая женщина со своими пороками и заблуждениями, с первыми проступающими морщинами и закрашенной сединой, буду ли я так же её любить?

И только сейчас, после того как она бросила меня, я смог ответить — буду. И это был худший ответ. Все эти года я будто бы не замечал, что она, такая сильная и гордая, всегда занимала часть моего сердца, как вредная привычка, укоренившаяся настолько, что выдрать её оттуда казалось невозможным. Она будто была частью моей личности, слепив в подростковые года меня таким, каким хотелось ей самой. И теперь, на сегодняшний день мне казалось, будто её изящные и такие знакомые руки незримо сжимают моё сердце в тиски, стирая его в пыль и забирая моё стремление к свободе.

И вот после трех месяцев неуютных скитаний этот достопочтенный блудный пес, то есть я, пришел в бар. Не то чтобы я хотел или нуждался в том, чтобы глушить мою боль в алкоголе, скорее просто уже больше не мог оставаться наедине с собственными мыслями. Внутренний адвокат довел мою ненормальную зависимость до предела, будто кто-то выкрутил переключатель громкости на максимум, и осознание моей проблемы просто оглушало. Пока жизнь вокруг неслась своим чередом, я лишь притворялся, что я жив, что моё сердце ещё цело, а улыбка на моём лице настоящая. Бар был лишь ещё одной проходной точкой в моём скитании и поиске ответа на мою проблему.

Пока бармен ставил передо мной прозрачную небольшую емкость с миндальным ликером, я смотрел на его молодое уверенное улыбчивое лицо и задавался вопросом: «Как живут люди необременённые безответной любовью к школьному учителю? Как они приходят домой без невыносимой тяжести внутри, как развязывают шнурки на ботинках, не думая о том, чем же сейчас в своем кабинете она занимается и как живет? Как не стыдятся своих чувств и идут уверенно вперед, не оглядываясь на место, в котором провели 11 лет жизни?»

— Тебя что-то беспокоит? — прозвучал надо мной голос этого необременённого.

— Столько, что я даже не знаю, с чего начать, — улыбнувшись в пол, ответил я.

— Просто расскажи, — его голос словно убаюкивал спокойствием, — я слышал столько бессвязных историй, что меня уже трудно напугать таким заявлением.

И я рассказывал. Сбивался, запинался, путался, но выдал всё, что наболело за эти месяцы. А он слушал, задумчиво потирая запонки на рукавах белой рубашки.

— Дык, приди прямо к ней и поговори! — первое, что произнес он под конец моей истории.

— Я… — я даже потерялся от такого ответа, — я не могу! Она же просто пошлет меня! — на моё восклицание обернулось несколько человек неподалеку. — А после этих месяцев на надрыве, — уже тише продолжил я, — честно говоря, даже не уверен, что смогу спокойно это принять. Стыдно признаться, но, если она разобьет моё сердце прямо там, у себя в кабинете, если она скажет, что больше не хочет меня видеть, боюсь сорваться и заплакать прямо перед ней.

Он воспринял это заявление на удивление спокойно. Возможно, просто уже навидался пьяных и жалких мужчин, готовых валяться у своей ненаглядной в ногах и заливать слезы горя алкоголем.

— Запомни! — тыкнул он мне в грудь пальцем, — все эти псевдофразы «сначала думай, потом делай» полные бредни! Так говорят только все эти неуверенные в себе хлюпики. Сначала делай, а потом думай! Приди к ней, наори на неё! Заплачь! Хлопни дверью! Пусть страдает она, а не ты!