Читаем Худяков онлайн бесплатно

ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ ХУДЯКОВ. Многие ли откроют эту книгу без недоуменного вопроса: а кто он такой? Многие ли в наши дни знают имя человека, сто лет назад, почти юношей, прославившегося учеными изысканиями по фольклору и этнографии, книжками для народа и самоотверженной борьбой с самодержавием?

Как часто даже в научной биографической литературе встречается слово «забытый». И как горько слышать его, это слово, применительно к людям, заслужившим всей жизнью своей благодарную память потомства.

В числе забытых оказался и Худяков. Над этим изрядно потрудились царские власти. Долго, очень долго — вплоть до революции 1905–1907 годов — его имя не допускалось в печать. Лишь в зарубежных изданиях русской политической эмиграции да в нелегальной литературе революционного подполья его поминали добрым словом. Изредка, бывало, промелькнет несколько строк о рано погибшем талантливом ученом, о собранных им сказках или загадках — и то в книгах, рассчитанных на узкий круг специалистов-филологов.

Из тьмы забвения Худякова вывела первая русская буржуазно-демократическая революция. Стали печататься его собственные воспоминания (хотя и урезанные цензурой), исследовательские статьи о его трудах и участии в революционной борьбе. Но по-настоящему изучение научной и революционной деятельности Худякова началось только в советские годы, когда окружили почетом имена борцов за революцию, погибших в неравной схватке с царизмом. Об ученом и революционере стало возможным писать открыто и черпать материалы из ранее засекреченных архивов тайной полиции.

Впервые появилась и книжка о Худякове, предназначенная для читателя-неспециалиста. Советский историк М. М. Клевенский, исследователь русского революционного движения середины XIX века, одновременно с разработкой научных проблем познакомил и широкую читательскую массу с жизнью и деятельностью Худякова. Это было научное исследование, изложенное в популярной форме. Книжка была небольшой по объему и называлась «И. А. Худяков. Революционер и ученый». Вышла она в 1929 году.

С тех пор прошло сорок лет. Книжки Клевенского давно уже не найти на книжных полках массовых библиотек. Очень редко можно встретить ее в букинистических лавках. Опять имя Худякова стало покрываться туманом забвенья. И современному читателю приходится снова «открывать» эту замечательную личность, олицетворявшую собой все честное и свободолюбивое, борющееся и несгибаемое, что было в России того времени.

Но Худяков не был забыт учеными — историками, филологами, этнографами. О нем появлялись статьи и материалы, проливавшие новый свет на облик и деятельность революционера и писателя. Было (и есть) немало споров в трактовке воззрений и характера революционной борьбы Худякова. Одни видят в нем «чистого» пропагандиста, не склонного к заговорщической тактике (В. Г. Базанов, Р. В. Филиппов), другие — и в их числе автор данной книги — считают, что он сочетал пропагандистскую и заговорщическую деятельность. Но все сходятся на том, что Худяков был революционером, демократом, утопическим социалистом.

Всех, кому дорого революционное прошлое нашей страны, мы и ходим познакомить с жизнью, деятельностью и трагической судьбой одного из тех революционеров, которые собственной жизнью вымостили путь для последующих поколений революционных деятелей.

И. А. Худякову не исполнилось еще девятнадцати лет, когда он выпустил свою первую книгу, и было не более двадцати одного года, когда он стал деятельным участником революционной борьбы.

В апреле 1866 года Худяков был арестован по делу Д. В. Каракозова, совершившего 4 апреля покушение на жизнь царя Александра II. Оба они принадлежали к одной и той же тайной организации революционеров, известной под именем Ишутинского кружка.

Это первое покушение на «божья помазанника» было в то время фактом, беспрецедентным в русской истории. Не то чтобы неприкосновенность царствующих особ так уж строго соблюдалась в России. Стоит вспомнить императора Петра III, убитого в 1762 году фаворитом его супруги, Екатерины II, будущим графом Орловым, или задушенного в 1801 году его же ближайшими придворными Павла I. Но между этими акциями и покушением 4 апреля не было ничего общего — ни в политическом, ни в моральном отношении.

Титулованные убийцы убирали одного монарха, чтобы расчистить путь другому. Их действия не угрожали монархическому строю. Каракозов же метил не в данного царя, а во всю систему самодержавия. «Пусть узнает русский народ своего главного могучего врага, будь он Александр Второй или Александр Третий и так далее, это все равно», — писал он в прокламации «Друзьям-рабочим», которую распространял в Петербурге перед покушением^{1}.

Орловы и другие обделывали свои дела под покровом строжайшей государственной тайны, пользуясь свободой доступа к намеченным жертвам. Они действовали с молчаливого согласия новых претендентов на престол и при моральной поддержке дворянства. Они не подлежали суду общественного мнения, а тем более суду уголовному.

Каракозов считал себя представителем народа и потому стрелял открыто, на виду у всех. Он шел на верную смерть, убежденный, что его покушение послужит сигналом для народного восстания и что это восстание положит начало новой эре в России — эре политической свободы и социализма. «Справится народ со своим главным врагом, '— говорилось в его прокламации, — остальные мелкие — помещики, вельможи, чиновники и другие богатеи струсят, потому что число их вовсе незначительно. Тогда-то и будет настоящая воля. Земля будет принадлежать не тунеядцам, ничего не делающим, а артелям и обществам самих рабочих. И капиталы не будут проматываться царем, помещиками да сановниками царскими, а будут принадлежать тем артелям рабочих»^{2}.

Такое представление о путях, ведущих к «настоящей воле», к социализму, было столь же утопичным, как и уверенность, что совсем нетрудно сокрушить немногочисленных богатеев, а с ними вместе и весь общественный строй, основанный на угнетении человека человеком. Революция — это взрыв, подготовляемый накоплением различных экономических, социальных и политических факторов. Ее не вызвать ни выстрелом в царя, ни другими искусственными мерами. Смертью самодержца не уничтожить самодержавия. Сила господствующего класса не в его численности: угнетателей всегда меньше, чем угнетаемых. Но только в моменты революционных бурь количественный перевес становится важным фактором общественной борьбы. В периоды же более или менее мирного развития господство класса проявляется через государственную власть и ее разветвленный аппарат. Наконец, с гибелью политической системы самодержавия не рушится экономический строй, опирающийся на частную собственность. Все это, безусловно, так.

Может быть, на том и поставить точку? Стоит ли раздумывать над социальными утопиями и политическими иллюзиями, несостоятельность которых доказана ходом истории? Не проще ли их осудить как ненужные и даже вредные зигзаги общественной мысли, от которых никакой пользы ни научному познанию законов исторического развития, ни делу социального и политического преобразования общественных отношений?

Есть строгие судьи истории, которые рассуждают именно так. Они твердо усвоили дефиницию толковых словарей: «Утопия — нереальное пожелание, несбыточная мечта, вымысел». Для них, людей, уверовавших в собственную трезвость ума, утопии — это то, что противостоит науке, не имеет никаких с ней точек соприкосновения и даже служит серьезной помехой развитию научных идей. Иначе говоря, утопии беспочвенны и бесплодны. Вывод этот уложен в формулу: утопии — «слабая сторона» демократических теорий.

Схема эта может показаться убедительной и логичной. И как просто решались бы исторические проблемы, если бы они укладывались в такую вот схему. Но не спешите под ней подписываться. Она соответствует законам формальной логики, но не выдерживает проверки законами диалектики.

Прислушаемся к голосу основоположников научного коммунизма, к голосу тех, кто преодолел утопизм и поставил на научные основы изучение общественных явлений. Маркс, имея в виду Фурье, Оуэна, Сен-Симона и других утопических социалистов, писал: «…мы не должны отрекаться от этих патриархов социализма, как современные химики не могут отречься от своих родоначальников — алхимиков»^{3}. Одно заглавие известной работы Ф. Энгельса — «Развитие социализма от утопии к науке» указывает на преемственную связь между социальными утопиями и научным коммунизмом. О том, что утопический социализм не был бесплоден, явившись одним из источников марксизма, писал и В. И. Ленин в статье «Три источника и три составных части марксизма»^{4}.

Разумеется, признание той роли, какую сыграл утопический социализм, не означало отказа от критики как ранних, так и позднейших утопий, вплоть до народнического социализма. И эта критика была бескомпромиссной и глубоко принципиальной, однако отнюдь не страдала односторонностью, свойственной формально-логическому мышлению, которое так зло высмеял Энгельс. Подвергнув критическому разбору идеи великих утопистов Запада, Энгельс в то же время писал: «Предоставим литературным лавочникам самодовольно перетряхивать эти, в настоящее время кажущиеся только забавными, фантазии и любоваться трезвостью своего собственного образа мыслей по сравнению с подобным «сумасбродством». Нас гораздо больше радуют прорывающиеся на каждом шагу сквозь фантастический покров зародыши гениальных идей и гениальные мысли, которых не видят эти филистеры»^{5}.

Это было написано в 1877–1878 годах, когда марксизм завоевывал господствующие позиции в мировой теоретической мысли. Что же можно сказать о современных «трезвых умах», которые поучают мыслителей и деятелей прошлого, как надлежало им думать и как действовать!

Основной гениальной идеей социальных утопий являлась идея замены частной собственности собственностью общественной. И хотя ее исходным моментом была еще не наука об экономических законах капиталистической эволюции, а этический фактор (несправедливость эксплуатации человека человеком, в силу скопления богатств у одних и нищеты других), тем не менее она дала движение научной мысли. Как писал Ф. Энгельс в предисловии к первому немецкому изданию «Нищеты философии» К. Маркса (1885), «что неверно в формально-экономическом смысле, может быть верно во всемирно-историческом смысле. Если нравственное сознание массы объявляет какой-либо экономический факт несправедливым, как в свое время рабство или барщину, то это есть доказательство того, что этот факт сам пережил себя, что появились другие экономические факты, в силу которых он стал невыносимым и несохранимым. Позади формальной экономической неправды может быть, следовательно, скрыто истинное экономическое содержание»^{6}.

В этих словах содержится ответ на вопрос: представляли ли собой социальные утопии что-то беспочвенное, вроде патологического нароста на общественном мышлении, или же были закономерным, хотя и исторически ограниченным (а потому и искаженным) идейным явлением, в котором отражались глубинные процессы общественной жизни и ее экономической основы.

Но, может быть, то, что писали Маркс, Энгельс, Ленин о великих утопистах Запада, неприменимо к русским утопистам второй половины XIX и первых десятилетий XX века? Ведь эти утописты действовали в такое время, когда все большее распространение получала теория научного коммунизма.

Послушаем, что говорил об этом Ленин.

Прежде всего он подчеркивал значение критической стороны утопических теорий. На определенном историческом этапе эта сторона являлась важным фактором освободительной борьбы. Ленин отмечал ее даже в толстовстве, то есть в наиболее отсталом и реакционном утопическом учении. Так, Ленин писал, что в восьмидесятые годы («Четверть века тому назад») эти элементы «могли на практике приносить иногда пользу некоторым слоям населения вопреки реакционным и утопическим чертам толстовства»^{7}.

В народнических утопиях критическая струя выступала сильней и непосредственней — не в религиозном, как у Толстого, облачении, а в социальном. Вопросу о значении народнической утопии Ленин посвятил особую статью — «Две утопии» (1912). В ней сопоставлялась утопия российских либералов XX века, стремившихся без классовой борьбы, путем сговора с самодержавием добиться политических преобразований в России, с народнической утопией того же периода — мечтой о социалистических преобразованиях с помощью справедливого раздела земель. И та и другая были нереальны: нельзя столковаться с самодержавием о политических свободах, установление которых равносильно для него самоубийству; «справедливый» раздел земель явился бы не социалистической, а максимально последовательной буржуазно-демократической мерой. Но и та и другая утопии не были беспочвенны: они отражали насущные интересы определенных классов — буржуазии, которая хотела уговорить самодержавие, но всегда оказывалась сама им обманутой, и крестьянства, страдавшего от полукрепостнических порядков в деревне.