Читаем Хрустальный ключ онлайн бесплатно

Телефон забренчал, едва я вошел в кабинет, точно приветствовал меня или оповещал кого-то о моем появлении. По-видимому, опять-таки меня, ибо в комнате никого больше не было. Дергунов из отпуска еще не вернулся. Телефонный звонок в понедельник утром был не бог весть какая радость. А после ночных раздумий над диссертационной темой — тем более. Но, разумеется, я снял трубку. Низкий бас пророкотал:

— Кадыров говорит. Поручение тут небольшое есть для вас, товарищ Салмин. На время придется отложить всю эту вашу теорию, обобщения все эти. Конечно, был бы Дергунов… — Что было бы, если бы был Дергунов, Кадыров не сказал, а перешел, как можно было понять, к главному. — Там у них паника, в институте рукописного и печатного слова. Прямо ко мне обратились, минуя райотдел. Их сотрудник исчез, полагают, что погиб. Ну вот, надо бы сосредоточиться… — На чем и кому сосредоточиться, Кадыров опять же не сказал, но без того было ясно, что фантазировать на диссертационные темы мне в ближайшее время не придется. Да и вообще фантазировать — на любые темы.

Фантазии у меня было предостаточно, о чем капитан Торосов оповещал весь отдел на еженедельных летучках. Разящий тенор его звенел от сарказма, когда Мстислав Сергеевич произносил: «Докладная Салмина являет собой не более, чем плод досужей фантазии». В черных списках торосовской души фантазия занимала весьма почетное место. Во всяком случае Торосов искоренял ее с таким ражем, точно она была его личным врагом, хотя, честно говоря, личных врагов Торосов не держал.

Не отрывая глаз от пишущей машинки, клавиша которой со значком % без всякого сомнения получила сегодня предельную нагрузку, наша секретарша Света склонила каштановые локоны в сторону двери с табличкой «начальник отдела» и прошелестела:

— Ты вовремя. Мистик… нет, верней, капитан Гаттерас только что велел тебя найти — живого или мертвого…

Капитан Гаттерас? Ну, значит в кабинете Мстислава Сергеевича царила сейчас убийственная для фантазии атмосфера. Ласкательная кличка Торосова — Мистик — была в ходу, когда капитан, добрея, одарял окружающих улыбками. Обычно Торосов отогревался зимой (когда уголовщины было меньше). Заморозки свирепствовали летом, и с их наступлением Мстислав Сергеевич фигурировал в наших разговорах как капитан Гаттерас. Да, встретил меня никак не Мистик, капитан Гаттерас собственной персоной.

— Юлдаш Кадырович оперативное поручение для вас придумал. Проверка дарований полагаю. На что способны и на что не способны. Документацию получите в приемной у секретаря… Задание не освобождает вас, Юрий Александрович, — сухо продолжил он, — от наших текущих дел. Кстати, сегодня в наше распоряжение поступает практикант. И кто, если не вы, молодой специалист, успешно совмещающий работу с диссертацией, окажет ему помощь? — Торосов помолчал и, подумав, финишировал: — Пропуск вашему подшефному выписан на девять сорок пять. — Часы показывали девять сорок. У меня были все основания развернуться на сто восемьдесят градусов.

— Документация? — потребовал я у Светы.

— Какая? — недоуменно спросила она, добивая клавишу со значком %.

— Институт устного и печатного слова… Чье-то там исчезновение.

— Документация? — ядовито повторила Света. — Филькина грамота! Телефонограмма — десяти строчек не наберется. Получай. Погоди, погоди, распишись. А то тебя потом полгода не доищешься.

Текст телефонограммы был скуден:

Света печатала телефонограммы без знаков препинания и заглавных букв, полагая, видимо, что это придает им тот абстрактный лоск, какой должен быть присущ депешам чрезвычайной важности.

Данная телефонограмма, по-моему, такого отношения не заслуживала. Ишь детективы! П р и б л и з и т е л ь н о  д в е  н е д е л и  хлопают глазами, а потом приходят к убедительному выводу — у б и й с т в о. Со столь же убедительной альтернативой: и л и  с а м о у б и й с т в о.

Пока я пытался приторочить к наименованию высокого научного учреждения частицу «не», получая в итоге институт непечатного слова, набежал практикант. Именно набежал. Маленький такой кругляш, белобрысый, белобровый. Жестикуляция его внушала подозрение, что практикант намерен пройтись на руках прямо у меня перед носом. Но он просто сказал:

— Товарищ Салмин? Я к вам? Юрфак. Пятый курс. Норцов Олег Викторович.

— На какое время рассчитана ваша практика?

— На восемь часов, на полный рабочий день.

— Я не об этом… Общий срок практики.

— Если не выгоните, — осмотрительно ответил кругляш, — значит, полмесяца. А выгоните… — он, кажется, хотел пожать плечами, но я ему помешал.

— Ну коли выгоним, нам лучше знать, когда.

Кругляш кивнул: само собой, мол, разумеется.

Разговор устремился в такое безрадостно-ровное русло, словно сам капитан Гаттерас незримо нанялся к нам в лоцманы.

— Поедете сейчас со мной в институт рукописного и печатного слова, — круто изменил я направление разговора.

— Это еще зачем? — со студенческим вольнодумством спросил Норцов.

— В качестве доктора Уотсона.

Он был шикарен, этот Церковенко, он был вальяжен, он ослеплял белозубой улыбкой, ошарашивал поклонами, расшаркиваниями, гостеприимными взмахами рук.

— Мне оч-чень приятно с вами познакомиться, — слегка как бы даже похохатывая, заверял нас Церковенко. — Такое количество следователей на душу научного руководителя!.. Да, да, — продолжал замдиректора, — ситуацию нельзя считать приличествующей шуткам. Вернее, считать шутки подобающими ситуации.

— Согласен. Поэтому перейдем к основному.

— Рассказать, что произошло? — Церковенко помусолил толстой нижней губой верхнюю, не столь толстую. — Понимаете ли, чтобы это вам сразу… За отправную точку примем середину июля. В те дни, числа шестнадцатого, примерно, последний раз видели Николая Назаровича Налимова среди коллектива. Я, правда, находился в командировке. Но это локальный факт. Восемнадцатого выдавалась зарплата, и Налимов за деньгами не пришел. Третьего — такая же картина. Главбух доложил мне обо всем — я как раз вернулся из командировки. Мы всполошились. Прежде отсутствие Налимова нас не волновало. Академическая специфика. В глобальном масштабе. Старший научный сотрудник, ведущий самостоятельную тему, имеет право работать в библиотеке или дома. Разумеется, результаты должны быть доложены к определенному сроку.

— Когда этот срок у Налимова? — спросил я.

— Вы полагаете, что Налимов увлекся работой настолько, что позабыл про зарплату? Ну, нет, он не такой человек.

— И все-таки, когда завершается тема Налимова? И — заодно — что это за тема?

— Тема? Сейчас, одну минутку. Помню, какая-то очень локальная, — Церковенко рванул на себя ящик письменного стола и тотчас нырнул в бумаги. — Наджимов, Накорякова… Вот, пожалуйста, Налимов. Перевод и комментирование средневековой рукописи Маджида аль-Акбари, обнаруженной пятнадцатого мая семидесятого года фольклорной экспедицией Авдара Акзамова в кишлаке Юсуп-хона. Глобальная вещь! Срок сдачи — декабрь семьдесят первого.

— Зафиксируйте для порядка, Олег Викторович, — сказал я солидно. — Но, конечно, значения это не имеет. Итак, третьего августа Налимов не явился в институт. Что вы предприняли?

— Анвар Акзамович, заведующий сектором древних рукописей, направил к нему домой лаборантку. Она, правда, очень не ладила с Налимовым, не питала, так сказать, к нему уважения…

— Фамилия? — ожил вдруг Норцов.

— Замира Юлдашева. По ее словам, адрес, указанный Налимовым в анкете, оказался несоответствующим действительности. Вернее, действительность оказалась несоответствующей адресу, — опять змеиными кольцами заходили витиеватые фразы, и опять я поспешил Якову Михайловичу на выручку:

— То есть Налимов переехал?

— Вот именно. Тогда мы послали завхоза в милицию за новым адресом. Но и по новому адресу Николая Назаровича не нашли.

— Иначе говоря, он там не проживает?

— По документам домоуправления, проживает. За квартиру аккуратно платит, до пени дело не доводит.

— И какой же месяц у него оплачен?

— О, этого мы не догадались узнать, — Церковенко вежливо восхитился моей детективной изощренностью. — Наш завхоз задавал локальные вопросы. Спросил, есть ли у них такой жилец. Сказали, есть. Спросил, нет ли на него каких жалоб. Сказали, нет. А квартплату, сказали, вносит исправно. Казалось бы, все в порядке. Но Юлдашева вчера трижды ездила к нему — никто на звонки не отзывался.

— Он одинок, этот Налимов?

— Имеет ли семью? Нет, здесь не имеет. Холост. Отец его, лингвист глобального масштаба. Давно живет в Москве. Самого Николая Назаровича, кстати, ради заслуг отца в наш институт и приняли… Директор института принял, — тут же зачем-то уточнил Церковенко.

— А вы-то лично к Налимову ездили?

— Как же, как же! Сам, лично. Вчера же, в десятом часу. Чтобы с соседями поговорить, если Налимова не будет.

— Давайте строго следовать фактам. Вы вошли в квартиру и таким образом установили его отсутствие?

— Ну, разумеется, просто позвонил в дверь, — хохотнул Церковенко, снова отдавая должное моей квалификации. — Возможно, Налимов и отсиживался в санузле. Не утверждаю обратного. Но признаков жизни не подавал. Тогда я постучал в дверь справа. Вышел патлатый пенсионер. Чудаком оказался неимоверным. Открытки собирает, марки, монеты. Древние радиоприемники — главный его конек. Как, говорится, хобби. Скрипка висит на стене. Подумал, скрипач. Так нет же. Бывший товаровед магазина электротоваров. И скрипку держит в память о первой любви. Или о последней зарплате.

Решительно не нравился мне этот атлет Церковенко — несмотря на хорошо отработанные повадки рубахи-парня. Но оборвать его пришлось без учета моих симпатий и антипатий: подпирало время. В вестибюле какое-то там объявление о каком-то заседании висело. Посему я, демонстративно поглядев на часы (признак дурного тона в светском обществе — и высшее проявление корректности — в деловом), заметил:

— Виноват, отвлекаю вас, Яков Михайлович, от сути. Вернемся к Налимову.

— Налимов? — симулируя профессорскую рассеянность, Церковенко сморщил свой беззаботный младенческий лоб. — Не Налимов, пенсионер… Я сразу: давно, мол, видели соседа? Что называется, взял быка за рога…

В конце концов из замдиректора удалось выжать, что старик не столько видел, сколько слышал Налимова шестнадцатого июля. Был жаркий вечер, и старик ковырялся на балконе в своих приемниках. Балкон старика отделен от балкона Налимова тонкой перегородкой. Около двенадцати говор, доносившийся из налимовской комнаты, сначала тихий, внезапно усилился. Старику даже показалось в первый момент, что это сработал старенький СВД-9. Потом он понял, что Налимов и какой-то незнакомый мужчина вышли на балкон. О чем они говорили, старик не слышал, но внезапно в его сознание ворвалось дважды повторенное гостем: «убийство или самоубийство — вот выбор!» А потом раздался демонический хохот и все смолкло.

— Меня ждут товарищи. Небольшое заседание. Локальный вопрос, — говорил между тем Церковенко. — Вы можете пока познакомиться с личным делом Налимова. Во всяком случае, надеюсь, что причины нашей тревоги, пусть и не очень глобальные, вам теперь очевидны.

Отсутствие Налимова в институте можно было объяснить любым из тысячи непредвиденных обстоятельств, окружающих человека в большом городе. И зловещая фраза, бросившая багровый блик на чело Налимова: «убийство или самоубийство!» допускала опять-таки тысячу толкований. Ультиматум. Декламация. Репетиция. Что угодно! Все эти размышления я суммировал в долгом, на весь мой выдох, «да-а-а». «Да-а-а», — в том же меланхолическом ключе протянул Норцов. Пожалуй, он не подражал мне. Пожалуй, он воспринимал ситуацию так же, как и я. Что ж, хорошо, когда между начальником и подчиненным существует взаимопонимание.

Я перелистывал сугубо безличный документ, именуемый личным делом.

— Ему двадцать восемь, сорок третий год рождения, — огласил я. — Зовут его Назым. Почему-то считает, что Николай — элегантнее. Папа и в самом деле профессор… Ага, вот об учебе. «Ввиду того, что не прошел по конкурсу в 1961 году на очное отделение литфака пединститута, поступил на заочное, совмещая учебу и свое творческое призвание с работой в промкомбинате в качестве учетчика, которую выполнял успешно». В скобках: шестьдесят один тире шестьдесят шесть… А ну-ка, доктор Уотсон, какие у вас суждения по автобиографии?

— Слова у этого Налимова больное скучные. Таким слогом болезни стельной коровы описывать…

— Ишь ты, ишь ты! А еще?

— Бездарь он, по-моему, — брякнул Олег.

— Зачем так лихо? Ну, скажем, он не Байрон, он другой. Выдающийся текстолог, к примеру. Тоже неплохо. Меня, честно говоря, смущает сочетание: литфак — промкомбинат. Связи не улавливаю.

Я еще раз вгляделся в фотографию Налимова. Немигающие глаза, круглые, совиные. Губы — точно к оконному стеклу приплюснуты. Меня точно оскоминой прохватило. Зябко поведя плечами, — а было жарко на улице, все сорок, — я закрыл скоросшиватель.

— Как в детской игре получается, — заговорил Норцов. — Знаете, испорченный телефон: кто-то сказал, кто-то услышал… По-моему, нервишки у этого Церковенко пошаливают — вот он и шпарит во все колокола.

— Себя любит, потому и шпарит. Перестраховывается.

— Бо-о-льшой человек, этот Церковенко. Глобальный. Хотя и локальный.

В сопровождении юной лаборантки мы поднялись по шаткой винтовой лестнице в маленькую комнату, уставленную книжными шкафами и стеллажами. Акзамова, заведующего сектором древних рукописей и величайшего их знатока, еще не было.

Но вскоре в кабинет стремительно ворвался седенький бородатый человечек.

— Ассалам алейкум, — воскликнул Акзамов в точности таким голосом, каким мудрецы со времен Архимеда кричали «Эврика!» — Ленинград?

Мы отрицательно покачали головами.

— Оксфорд?

Мы опять покачали головами.

На лице Акзамова изобразилось страдание воспитанного человека, попавшего впросак. Как должен поступать в подобных случаях другой воспитанный человек? Он должен развеять туман, застивший глаза первому воспитанному человеку.

— Налимов! — энергично пояснил я. — Посоветоваться. — Акзамов быстро-быстро заморгал, вероятно, притормаживая таким образом головокружительный спуск со сверкающих олимпийские высот на грешную землю.

— Налимов отсутствует! — застенчиво проговорил он наконец. — Церковенко знает, — потом, воспрянув духом, пропел: — Замирахон! Чай! — И, стукнув для аккомпанемента кулачком в стенку, проследовал на председательское место.

— Яков Михайлович рассказал нам об исчезновении вашего сотрудника, — разъяснял я. — Мы хотим помочь в поисках.