Читаем Хрустальный дом онлайн бесплатно
Хрустальный дом
Юлия Лукшина тщательно и умело разбирает склонность человека верить в собственные иллюзии и реализовывать их, увы, с непредсказуемым результатом. Поэтому прошлое в ее рассказах легко перетекает в настоящее и будущее, жесткий реализм – в бытовую магию, ненависть – в любовь, и наоборот. Живые и мертвые, звери, люди и даже предметы обладают равным правом на чувства и высказывания. Герои не столько ищут, сколько утверждают себя в окружающем мире и пространстве, чтобы затем парадоксальным образом раствориться в нем и превратиться во что-то новое. А истории их жизни и любви зачастую зависят от неосознанной ими случайности вроде давно позабытой фотографии из парка аттракционов. Как и равнодушие к Никите, плаванье тоже было новым удовольствием. В воде тело делалось легким, а после воды бодрым.
Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная русская литератураЗнак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)
Издатель:
Главный редактор:
Руководитель проекта:
Арт-директор:
Корректоры:
Верстка:
© Ю. Лукшина, 2025
© ООО «Альпина нон-фикшн», 2025
В день отъезда Елена Дмитриевна открыла глаза и увидела рисунок – соединенный по точкам карандашный парусник, страничку из развивающей детской книжки. Странно, но она не заметила его раньше. Больше рисунков в доме не было. Только вырезанные из календаря и наклеенные на холодильник амурский тигр и апельсиновая лисица.
Сон отлетел, и память Елены Дмитриевны вытолкнула на поверхность другой парусник, снятый на полароид. Пузырьком воздуха из воды выпрыгнула прошлая жизнь.
Америка. Они с первым мужем жили в университетском городке у океана: учебные корпуса красного кирпича, книжные, в которых с легкостью проводишь полдня, изумрудные газоны, вездесущий аромат кофе.
Муж постоянно учился: магистерская политолога за год. Она, взяв открепление, дописывала в Америке свой диплом «Изучение фонетики малых народов северного славянского ареала: проблематика и подходы».
У них часто ужинали сокурсники мужа и еще какие-то университетские люди – американцы, англичане, подтянутый индус Пешавари с благородной сединой, индонезийка Сандра с красивыми узкими глазами. Муж радовался и много с ними общался: он надеялся получить в университете место и ему нужны были контакты. Гости приносили вино и хвалили обильную домашнюю еду, которую готовила Елена, говорили, что помнили такую по детству.
Мысли Елены Дмитриевны прервал петух. Клочья утреннего тумана на дворе превратились в тонкую взвесь. Петух слонялся вдоль забора и орал.
На завалинке, подставив лицо солнцу, сидела баба Нюра. Слезящиеся глаза окружали сухие морщины.
Если в деревне не было гостиницы – а ее почти никогда не было, – администрация отправляла приезжих филологов к частникам. Елена Дмитриевна всегда просила подселить ее к информанту. Так она оказалась у бабы Нюры.
Бабе Нюре восемьдесят семь. Как многие деревенские старухи, она рубила дрова, полола и копала. Ее дочка Ольга жила в Вологде, но, как говорили про нее в Теряеве, «мотылялась» – срывалась непонятно куда то за работой, то за ухажерами – и у матери не была уже семь лет. Иногда, правда, присылала деньги. Все это Нюра рассказала в один из вечеров, после стопки самогона.
Через улицу от завалинки сверкал остатками позолоты купол домовой церкви усадьбы Копыловых. Венчал его темный крест.
– На кресте день ото дня разные сидят, – сказала баба Нюра с интонацией, которая превращала речь местных в хоровод вокруг буквы «о».
– Кто разные? – Елена Дмитриевна пожалела, что диктофон остался в сумке.
– Ну-ко те глянь-ко, вишь, стоит?
– Кто стоит?
– Ленин. Вон. Копье держит.
С креста камнем сорвалась ворона, и он остался голым.
День Елене Дмитриевне предстоял хлопотный. Последний день экспедиции, но еще оставались два интервью: с бабушкой Феонидой и стариком Давыдовым, некогда колхозным конюхом.
У Феониды поселили Сашу Аксакова, который все время строчил сообщения жене, оставшейся с годовалыми двойняшками. У него это была первая экспедиция. «Это же шестнадцатый век! – возбужденно делился он с Еленой Дмитриевной. – Ручной труд. Прялки-огороды. Даром что телевизор в каждом доме. А так… Сознание средневековое. А мы ведь не к староверам в землянки приехали. И от большой земли они не отрезаны». Но свое неофитское удивление Елена Дмитриевна пережила давно.
Вообще, ехать должны были втроем: Елена Дмитриевна, Саша и Леня Восьмеркин. Елене Дмитриевне нравилось работать с Восьмеркиным: он был надежным, не суетился и ухмылялся, как Харрисон Форд. Но в экспедициях часто случалось непредвиденное. Елена Дмитриевна шутила, что «кризис входит в стоимость покупки», а Восьмеркин – что это закон физики. На этот раз Восьмеркина накануне отъезда свалил вирус.
И вот конец: сегодня за ними приедет выделенный деревенской администрацией автобус и повезет к парому на реке Сладкой, что в восьми километрах от Теряева, а потом до трассы, где, высадив их на остановке, растворится в тумане, отправившись в село Гришаево. А они доберутся до станции – ждать поезда, который ближе к полуночи остановится на полминуты.
Слова Феониды, монотонные и горячечные, выпрыгивали и укатывались, как мячики из пластиковой трубки. Феонида костерила деревенскую администрацию, колдобины деревенской грунтовки, сырые дрова и пенсию, на которую не купишь конфет. Дело понятное: жизнь в Теряеве была простой и безжалостной. Но Елене Дмитриевне было неважно, что и как им рассказывают. Они, филологи-диалектологи, охотились за языком. И первой задачей было верно представиться – чтобы не путали с журналистами. Журналистов сразу начинали просить о помощи. Елена Дмитриевна привычно хитрила: говорила, что они приехали записывать местные сказки.
Слушая Феониду, Елена Дмитриевна ощутила первые признаки мигрени, всегда подступавшей с затылка. Если выпить сладкого чаю и лечь, ее еще можно остановить. Помаявшись, Елена Дмитриевна велела Аксакову самостоятельно заканчивать с Феонидой и самому поговорить с Давыдовым. На обратном пути Елена Дмитриевна купила в продмаге сыра, и по дороге – как перо из подушки – из памяти вылезло имя. Кевин.
Очутившись в избе, Елена Дмитриевна заварила чай и с кружкой переместилась на кушетку. Куда и когда они поедут в следующий раз – непонятно. Бюджет на будущий год так и не утвердили. По коридорам их института снова поползли разговоры об урезании средств. «Кому сейчас вообще нужна культура?» В сущности, их вечные жалобы на загон науки ничем не отличались от жалоб теряевских старушек на размеры пенсий. Интонация та же.
Елена Дмитриевна прикрыла глаза.
Снова Америка. Муж не находил общего языка с научным руководителем – голландцем, написавшим бестселлер про психологию обывателя в фашистской Германии. Муж дергался, глядел в пустоту и отвечал невпопад.
В тот день Елена провела пять часов в университетской библиотеке и ей захотелось присесть у фонтана. Здесь все сидели на траве. Ей это было непривычно, но она тоже села, скрестив ноги по-турецки.
Через пару минут рядом опустился молодой человек в бейсболке и с короткой рыжей бородой. В левой руке он держал бутерброд, а правую подставил как поддон. В кампусе было много левшей.
От парня пахло прачечной. Поев, он достал блокнот. У Елены на коленях лежал такой же. Они покосились друг на друга, и рыжий сказал что-то вроде: «Наши блокноты – братья».
На здешний манер, встретившись взглядом с незнакомкой, полагалось улыбнуться. А он заговорил.
Кевин – так его звали – оказался местным. Первым ее знакомым из университетского городка. Городок, кстати, был обманчив: сразу за кампусом начинались унылые висты из малоэтажных корпусов с разными мастерскими, копировальными забегаловками и дышащими на ладан китайскими кафе. Пейзаж прирастал округлыми негритянками в тренировочных штанах и нервной молодежью в одежде из секондов.
Кевин рассказал, что работает в круглосуточном книжном, а вообще, он фотограф. Снимает на полароид. Вытряхнул из блокнота снимки: одинокая груша на белой плоскости стола, контуры деревьев в желтом закате, ластик на краю раковины. И парусник.
Елена похвалила парусник. Кевин порозовел и принялся говорить о ветре и океанической ряби, по-особому отражающей свет. Елена с трудом продиралась сквозь его акцент, помноженный на манеру топить окончания в бороде.
Ей было пора. Елена сунула блокнот в сумку и поднялась. Хотелось посмотреть, не испачкался ли сарафан, но постеснялась.
Он тоже поднялся:
– У вас пятно сзади.
Она засуетилась и попыталась отряхнуться.
– Не надо. Размажется. – Он тронул ее запястье. – А хотите парусник посмотреть? Он приходит в залив по четвергам. У меня уже, наверное, фотографий сто в разном освещении.
Кевин ездил на белом пикапе, который тоже пах химчисткой. Дорога искрилась, по радио пел Билли Джоэл, и песня окрасилась ощущением полета.
Рассказы Кевина Елена уже научилась слушать как радио, не вникая. Ее больше интересовали гигантский рекламный глазурованный розовый пончик, хот-дог размером с дом и грубая вязь вывесок по обочинам.
Над океаном летали чайки.
– Мусорщицы, – сказал Кевин, – мы их называем морские крысы.
Они стояли на камнях и смотрели на воду. Долетавшие до ее колен брызги окрашивали первые в ее жизни белые джинсы мелкими кляксами.
На воде дергался рыбацкий катер.
– Странно, по четвергам парусник всегда здесь.
– Ничего страшного. Never mind, – ответила Елена.
Они начали пробираться по камням к трассе, он подал ей руку и держал, пока они не выбрались к машине. Ее ладонь вспотела.
– Может, кофе? – предложил он.
Но она боялась, что муж вернется раньше и придется объяснять.
Хлопнула входная дверь, Елена Дмитриевна вздрогнула. Раздалось шарканье сапог. Баба Нюра показалась возле ситцевой занавески, отделявшей комнату Елены Дмитриевны:
– Пойдем.
– Куда?
Нюра держала в руках скомканный газетный сверток.
– Росалушку поглядишь. Напоследок.
Русалки ей не хватало. Мигрень только отпустила. Но быть неприветливой, тем более в последний день, Елене Дмитриевне не хотелось.
Позади усадьбы начинался запущенный парк. От дома тянулась липовая аллея – темная и торжественная.
Как рассказала Елене Дмитриевне продавщица из продмага, Копыловы наказывали крестьян, заставляя их сажать липы. Усадьба рассыпа́лась, липы разрастались.
– Веники мохнатые, солнце застят, – походя обругала деревья Нюра.
Некогда посреди парка высились кружевные, затейливые оранжереи для орхидей, с подогревом и фигурной крышей, похожие на шкатулки – на английский манер. От них остался ржавый каркас в мусорном перелеске. За перелеском шел длинный, напоминающий скорлупу от арахиса овраг. В узком месте для входа в лес были перекинуты бревна.
Нюра легко переступала бородавчатые кочки узкой тропинки.
Минут через десять вышли к лесному пруду, густо заросшему по берегам осокой. Елене Дмитриевне вспомнился Уолденский пруд – место уединения философа Торо – бесстрастный и гладкий, в окружении ровного кольца деревьев. Первое их с мужем путешествие после приезда в Америку. Потом однокурсница мужа Сандра скажет, что все годы Торо на пруду его мать и сестра приносили ему еду и чистую одежду.
Поверхность теряевского пруда шевелили водомерки.
Нюра развернула газетный сверток. В нем оказался сыр, купленный Еленой Дмитриевной. Нюра швырнула сыр в воду и уселась на бревно:
– Гостинец. Подождать надо.
– Баб Нюр, а на собрание не опоздаешь? – спросила Елена Дмитриевна. Собрание было важным. У усадьбы Копыловых появился хозяин.
Она, вероятно, так и рассыпалась бы лет через двадцать, если бы не глава деревенской администрации Артемьев, который выжимал копеечку из вверенных ему территорий. Но то, что Теряево находилось за рекой, сильно портило карты. Новый асфальтовый завод построили в Гришаеве, а большой коммерческий зверопитомник – возле железнодорожной станции.
Активность Артемьева сосредоточилась на усадьбе. В итоге нашелся коннозаводчик Армен Джангарян. Он планировал переделать усадьбу в пансионат с конными развлечениями.
Сегодня Джангарян собирался показывать эскизы переделок. И отдельным вопросом значилась судьба бабы Нюры: ее участок, как выяснилось, находился на территории усадьбы. Джангарян трижды предлагал Нюре новый сруб в любой части деревни. Без ее подписи на документах строительство было не начать. Но она стояла насмерть. Местные сердились, им посулили рабочие места, но обижать Нюру не хотели: тридцать лет она работала акушеркой в здешнем, теперь переведенном в Гришаево роддоме. Почти все теряевцы родились ей в руки.
В первый вечер к Нюре вместе с Еленой Дмитриевной отправился и Артемьев.
– Баба Нюр, ты уж не подводи нас. Мы край дотационный, нам рабочие места нужны.
Баба Нюра рылась в сундуке с бельем.
Артемьев попытался еще раз:
– Я тебе лично переезд устрою, будешь в тепле и комфорте. А если газ выбьем, так и вообще…
Баба Нюра вложила в руки Елены Дмитриевны стопку постельного белья и отправилась на огород. Артемьев выругался и посмотрел на потолок, словно ждал от того совета.
– Может, у вас получится? – вдруг спросил он Елену Дмитриевну. – Вас же учат с людьми разговаривать? Я за Джангаряном год бегал, на свои кормил, на рыбалку возил. Соскочит – зиму не продержимся, на дрова не останется.
– Мне кажется, Нюра никого не слушает.
Он почесал за ухом:
– У нас таджики в низком старте. Лес почистим, парк облагородим. Может, даже орхидеи снова…
– Мы в местные дела не вмешиваемся, этика… профессиональная.
Артемьев поднялся:
– Этика-уэтика.
Нюра продолжала созерцать пруд:
– Карпами, ироды, набьют. А ей там и одной тесно.
– Так вы что, из-за русалки стройки боитесь? Боитесь, конезаводчик пруд потревожит? – дошло до Елены Дмитриевны.
– Ну, – ответила Нюра.
– А Артемьев знает?
– Много чести, – ответила Нюра.
