Читаем Хрупкость нормализации онлайн бесплатно

Выборы принято считать прожектором, который прорезает мутную воду политики, показывает, кто чего стоит и кто за кем стоит. Нынешние выборы скорее сами напустили тумана, укрепив иллюзию стабильности режима, миф о путинском «застое».

Аналогия между путинским режимом и «застоем» вроде бы критическая. Движения нет, возможно загнивание. Но сравнение фигур Путина и Брежнева подчеркивает энергичность нынешнего государя. Какой уж застой — то он бодрым спортивным шагом выходит к журналистам, то стучит по микрофону, чтобы чиновники не отвлекались, — хорошо, что не туфлей. Нет, не Брежнев.

«Энергичный застой» вкупе с чекизацией власти порождает аналогии с Андроповым. Это «теплее». Миф нового Андропова вроде бы положительный, почти апологетика. Наведение порядка (и в то же время ныне пока обходится без эксцессов охоты на прогульщиков андроповских времен), аресты «жирных котов» (и тоже очень выборочно). Народу должно нравиться. Но вспомним: Андропов — это агонизирующий застой, преддверие перестройки, острого, смертельного кризиса системы. Андропов — это попытка подморозить социальные процессы, чтобы было чуть — чуть времени на лихорадочный поиск лекарства. Найденные Андроповым лекарства (ускорение, экономический эксперимент, борьба с нетрудовыми доходами) потом без большого успеха пытался применять Горбачев. «Застой» — устойчивая система, просуществовавшая многие годы. Андроповский режим — хрупкая, неустойчивая конструкция, канун эпохи перемен.

Но даже андроповская система была устойчивее, чем нынешняя. Слишком слабы были оппозиционные структуры, контроль над экономикой и обществом был сильнее, зависимость от внешних факторов (даже от цен на нефть) — меньше. Если рассматривать систему Путина на фоне координат не только российской, но и мировой истории — то ее место в клеточке «нормализация». Так назывались авторитарные и консервативные режимы, возникшие после массовых народных выступлений в Европе и Америке в конце 1960–х — начале 1980–х годов. Классический пример — Ярузельский. Есть варианты подемократичней — Никсон, есть и совсем зверские — вроде Пиночета. Наша нормализация не из самых страшных, ближе к «имперскому президентству» Никсона: сохраняется многопартийность, неформальные движения подавлены, но их актив продвигается в официальные структуры, стремясь к воплощению надежд «бурных 60–х» изнутри системы, пресса хоть и ограничена в своем «своеволии», но может «покусывать» власть за автократизм, тотальное подслушивание и другие нарушения закона, которые прежде сходили властям с рук.

В России система «нормализации» стала формироваться еще при Ельцине, после революционных потрясений 1988–1993 годов. Но при Путине система приобрела классические формы, очистившись от революционно — либеральной риторики Ельцина. Теперь в моде молчалинская умеренность и аккуратность.

Нормализация — это не возвращение к дореволюционному «застою», это — консервация результатов революции с достраиванием здания настолько, насколько это необходимо для придания ему устойчивости. Система отторгает не слои и структуры, а отдельных людей, которые «не вписываются» в состояние покоя. В начале этого периода массы, уставшие от потрясений, в большинстве своем поддерживают нормализацию. Но усталость быстро проходит. Когда развитие страны становится более устойчивым, нормализатор начинает мешать и выигравшим, и проигравшим от эпохи перемен. Президентский трон с грохотом рушится — импичмент Никсона, провал на референдуме де Голля. Нормализация может продержаться дольше, если опирается на внешнюю поддержку (как это было в Восточной Европе), но и здесь следуют «бархатные революции».

Заслуга нормализации в том, что она принесла покой после бури. Ельцин не мог быть символом покоя — он был выражением разрушения СССР и прежней социальной системы. Созидание удавалось ему гораздо хуже. Созидания ждали от Путина. Но он принес лишь стабильность, которая первоначально воспринимается как благо. Исчезновение Ельцина с политической арены было большой проблемой старой оппозиции. Кому кричать «долой!»? Выборы 2003 года показали — враг есть. Это — олигархический капитализм. «Олигархический капитализм» — универсальное зло в агитации большинства партий в 2003 году.

Пока имя президента не связывают с характером его режима. Но люди осознают, что новый лидер консервирует, сохраняет тот строй, который все и критикуют. Страшная тайна, которую знают политики: «борец с олигархами» — гарант сохранения олигархической системы. А это уже сомнительная заслуга. Борьба с отдельными олигархическими личностями привела не к победе над олигархическим капитализмом, а к изменению списка допущенных и порядком допущения к столу. За словами о социальной переориентации реформ — замерзающие пенсионеры, растущие тарифы и цены. Парадокс, объяснимый только господством нефтяного лобби, — внутренние цены на бензин (а значит, и на перевозки, включаемые в цену любого товара) за первый срок Путина выросли в три раза. А зарплаты? Даже если подданный любит своего государя, сама общественная система вызывает все большее раздражение. Чтобы спасти свой рейтинг, государь время от времени бросает толпе головы бояр. Но если под угрозой сама система, она может бросить толпе на съедение и самого государя.

Хрупкость нормализации (в отличие от вязкого застоя) делает ее крайне зависимой от внешних обстоятельств и очень чувствительной к попыткам элитарных групп переделить власть и собственность. А вот контроль над процессами, происходящими в толще населения, как раз теряется. Современная нормализация наступает за кризисом индустриального общества, и пока «сильные люди» нервно балансируют на трапеции власти, в обществе начинают развиваться постиндустриальные структуры и процессы, сетевые по своей форме и потому действующие по иной логике, нежели власть.

Но одновременно забытое властью население остается разделенным на выигравших и проигравших от предыдущих потрясений. В нашем случае проигравших больше. Поэтому если с одной стороны под существующую систему «подкапываются» новые «кроты истории», то с другой нарастает глухое недовольство, которое может вылиться в разрушительные социальные взрывы. А с третьей — выигравшие уже ностальгируют по прежнему своеволию. А с четвертой — внешние силы нажимают на свои рычаги воздействия на российскую политику, чтобы использовать ее как фигурку на весах мировой политики.

В таких условиях «стабильности» и «устойчивости» приходится действовать правителям нашей страны, лицом которых является Путин. Чтобы маневрировать в этой обстановке, когда пределы прочности системы очень малы, нужно хорошо представлять себе ситуацию и давать возможность социальным силам как — то выражать свои интересы на политической арене. Иначе население перейдет к саботажу и будет готовиться к более или менее «бархатной» революции. Казалось бы, для роли выхлопного клапана социальной системы и индикатора массовых настроений чудно подходит Государственная Дума. В 1993 году она как раз для этого и конструировалась — маловластная (чтобы не угрожала президентской вертикали), но плюралистичная. И до 2002 года Дума худо ли бедно выполняла свою роль. При принятии законов нужно было как — то договариваться с оппозиционерами. Депутатские привилегии успокаивали оппозиционных лидеров (а то и переводили их в стан власти), так что недовольным слоям общества для скандала «вождя недоставало». Думские выборы показывали настроение избирателей в преддверии президентских. Теперь ситуация изменилась.

Излишне писать о том, что выборы в нашей стране не являются свободными и справедливыми. Распределение телеэфира в зависимости от административного ресурса и капитала, который стоит за партиями, смешное положение, в которое ставят участников «бесплатных» теледебатов (чтобы они стали бесплатными, партия должна набрать 2 % голосов, что удается немногим), затруднения при регистрации новых политических сил, которые ставят политический спектр в зависимость от произвола избирательной комиссии (правильность собранных подписей можно проверять по — разному) и финансовых мешков. В результате партии, выходящие на выборы, уже на старте не в состоянии представлять интересы примерно половины избирателей. У нас по нескольку либерально — демократических и ура — патриотических партий, но социал — демократическому электорату (а он достигает, по разным оценкам, от пятой части до четверти граждан) голосовать не за кого: либо не ходить на выборы, либо наступать на горло собственной песни и голосовать за мутантов, напоминающих что — то лево — право — центристское. Различающиеся не столько программами, сколько брендами партии рекламируются как шоколад и памперсы, и даже те граждане, которые приходят бросить бумажку в урну, в большинстве своем преисполнены скепсиса. Это само по себе опасно для системы — думцы не могут повести за собой возмущенные массы, но они все меньше могут их сдерживать. Сдерживающим фактором является лишь отсутствие широко известной конструктивной альтернативы, боязнь перемен.

Уже в 1999 году оружие информационной войны было сконструировано во всей своей аморально — разрушительной силе. После 1999 года подавляющее большинство населения уверилось в том, что политика — дело грязное. Давить на эту гашетку сильнее — разрушать устои общества. Поэтому в 2003 году у нас был скорее дефицит информации. Мы знали все о реальных и мнимых финансовых нарушениях коммунистов, но остальные кандидаты могли спокойно рассуждать о своей непричастности к финансовой олигархии, хотя сами цены на эфир и другие предвыборные мероприятия говорят об обратном. Что касается «агентов народа» и некрупного бизнеса из маленьких партий, то их выставляли в смешном виде или игнорировали. Исключение составляла партия пенсионеров, «заточенная» против КПРФ. Но в целом все любители новизны должны были попасть в тенета блока «Родина».

При таком стиле ведения кампании несвободные и нечестные выборы должны были привести к некоторому преобладанию партии власти над КПРФ. Но вот соотношение этого преобладания…

Чтобы как — то оправдать результат, полученный «Единой Россией», некоторые аналитики просто суммируют результаты «Единства» и ОВР 1999 года. Это арифметическое действие абсурдно, так как исходит из заведомо неверного предположения, будто партия воссоединившейся власти смогла пронести свой электорат через свое слияние, не расплескав ни капли. Я, может быть, и согласился бы с этим, если бы не успех «Родины», которая действовала как раз на поле «Единой России». Рогозин забрал назад электорат «Конгресса русских общин» (4–5 %), а Глазьев апеллировал к электорату, преданному вождями ОВР, ждавшему в 1999 году левоцентристского оппозиционного курса. АПР в прошлый раз выступала в составе ОВР. От социал — демократического лица ОВР в «Единой России» не осталось ничего, кампания партии проводилась под столыпинскими лозунгами.

Но на том же пропутинском поле действовали еще и партия двух спикеров (ее умереннейший социал — демократизм претендовал на электорат ОВР, а не КПРФ) и консервативные райковцы. Так что из искомых 36 % приходится вычесть как минимум процентов 15. Это при условии, что «Яблоко» не увело часть электората ОВР, а Жириновский — часть паствы «Единства» (успех ЛДПР наводит на такую гипотезу).

За какой счет «Единая Россия» могла компенсировать эти потери? СПС потерял около 4 %, но часть этих избирателей неизбежно уходила к «Яблоку». Предположим невероятное — все потери правых ушли в пользу единороссов. Но и тогда это — около 5 %. Так что «свой» электорат «Единой России» на этих выборах — 20–25 %. Откуда взялись остальные проценты? Боюсь, что этим секретом сейчас повязано слишком большое количество работников «административного ресурса», чтобы нам об этом рассказали.

«Пропихивая» одну (или три) партии, вы по законам арифметики опускаете остальные. Небольшое «опускание» оказалось принципиальным только для «Яблока». Им не хватило доли процента до заветной пятипроцентной планки. Помню, как спорил с будущим яблочником Виктором Шейнисом — одним из авторов предвыборного законодательства 1993 года. Почтенный старец яростно доказывал, что барьер отсеет мелкие партии, а я не видел ничего хорошего в том, что ростки нового будут похоронены под плитами больших партий. Победил, разумеется, либерализм. Такие были танковые времена. С тех пор этот дамоклов меч демократии висел над головами небольших партий, а когда волосок окончательно истончился, то пал на головы своих создателей, отрезав их от думских кресел. Еще больше людей осталось без парламентского представительства.

Похоже, такой результат вызвал недовольство даже верховных начальников. Путин в некотором смущении заговорил о трудоустройстве проигравших (отступные?), а Лужков вообще возмущался так, будто забыл о растворении «Отечества» в «Единой России». На такой результат явно не рассчитывали. Отсутствие в думе старых либеральных партий делает «Единую Россию» ответственной за все либеральные законы. Радикализируются оппозиционные настроения либеральной интеллигенции, дружба с властью становится дурным тоном. А ведь эти настроения широко представлены в СМИ. На стороне либеральной оппозиции — симпатии влиятельной общественности и даже государств Запада. Вытеснение «Яблока» из парламента (СПС, видимо, был обречен, ибо Чубайс — слишком тяжелая гиря) значительно усиливает хрупкость режима.

Перестарались? Похоже на то. Волошин выстроил машину административного ресурса и знал, как ей пользоваться. Его уволили. Администрация Медведева нажала на гашетку со всей силы? Разрушения превзошли ожидания.

Так что партия власти одержала сомнительную победу — как минимум три четверти населения знают, что принятие законов и решения властей вообще не имеют никакого отношения к их мнению. Значительная масса раздражена и считает себя обманутой. А вкупе с такими актами, как автострахование, рост тарифов, поборы, произвол «правоохранителей», — она просто враждебна. О каком уважении к праву можно говорить? О какой стабильности? Закрыт предпоследний клапан. Последним клапаном могут стать президентские выборы.