Читаем Хризантема онлайн бесплатно

Ветер с грохотом покатил пустой мусорный бак по темной улице Токио, подбросил в воздух и швырнул о садовую стену. Шум разорвал тяжелые оковы снотворного, и Мисако вознеслась в ночной тьме, сухим листом кувыркаясь в воздухе над скопищем незнакомых людей. Они махали руками и звали ее; резкие голоса выкрикивали имя Хидео, твердили что-то такое, что никак не хотелось слышать. Плотно зажав уши, она отдалась на волю ветра и полетела, крутясь и переворачиваясь, еще дальше ввысь, в непроглядный чернильный мрак.

Наконец, наигравшись, ветер опустил ее на илистый берег бушующей реки. Черная вода заливала ноги, проливной дождь барабанил по голове. Кровь оглушительно застучала в ушах, по телу прошла волна тошноты.

Выпростав руку из-под одеяла, Мисако нащупала выключатель, и белый потолок, покачнувшись, обрел резкость. Она рывком села в постели, обвела комнату испуганным взглядом. Никакой воды, все знакомо и привычно. Гроза бушевала снаружи, за окном, дождь тяжело долбил по крыше, побеги бамбука стучали по запертым деревянным ставням. Мисако откинулась на подушку и попыталась отделить сон от реальности.

Буря была настоящая, о тайфуне предупреждали еще днем. Поэтому они со свекровью нисколько не удивились, когда Хидео сказал по телефону, что переночует в конторе. Во время непогоды или забастовок на железной дороге большинство токийских офисов превращались в импровизированные гостиницы. Впрочем, Мисако подозревала, что на работе его удерживал не столько риск опоздать на следующее утро, сколько ночной турнир по маджонгу. Мать же Хидео, напротив, приходила в восхищение от трудолюбия сына и рассыпалась в похвалах каждый раз, когда он задерживался, что случалось в последнее время все чаще.

Женщины пообедали, посидели у телевизора. Вечер тянулся как обычно, но потом случилось страшное. Шел уже двенадцатый час, Мисако доставала постельное белье из стенного шкафа, как вдруг перед глазами вспыхнуло отчетливое видение. Тускло освещенные стены в темно-красных тонах, ее муж и незнакомая женщина, обнаженные, сплелись в объятиях на высокой европейской кровати. Хидео стонет и мерно раскачивается, прижимаясь к телу женщины.

Пораженная ужасом, Мисако упала на колени. Стеганое одеяло, невинно лежавшее рядом на соломенной циновке татами, внезапно обрело черты жаркой багровой комнаты из видения, а хлопчатобумажный матрас футон для супружеской постели будто стал частью кровати, на которой страстно извивались любовники.

Это длилось всего секунду-другую, но Мисако успела разглядеть все подробности, включая полупустую бутылку виски на столике у кровати и даже знакомую родинку на левом плече Хидео. Ноги женщины сомкнулись у него на спине.

Мисако стало дурно. Отчаянно пытаясь забыть ужасную картину, она проглотила сразу две таблетки снотворного и, проваливаясь в глубокое забытье, успела еще вспомнить широкие уродливые ступни неизвестной соперницы.

Сливаясь с шумом грозы, снизу из прихожей донеслось два удара стенных часов. Мисако уткнулась в подушку, чтобы заглушить рыдания и не потревожить свекровь, спавшую за тонкой перегородкой. Видений не случалось давно, практически с детства. Мать в свое время объясняла их чрезмерным воображением девочки, однако в ее теории концы с концами не сходились, поскольку обычно то, что видела Мисако, как потом выяснялось, происходило на самом деле. Тем не менее доказать что-либо матери было невозможно, она лишь сердилась и обвиняла дочь во лжи.

Мисако, как могла, старалась обуздать свой странный дар, изо всех сил зажмуривалась и думала о чем-нибудь другом. Мать говорила, что подобную чепуху лучше всего отгоняют арифметические упражнения. Дважды два — четыре. Четырежды четыре — шестнадцать. Восемью восемь — шестьдесят четыре. Постепенно девочка настолько овладела этим приемом, что могла заставить видения исчезнуть в тот же миг, как они являлись. С возрастом она уже применяла его почти машинально, не ощущая практически ничего, кроме внезапно возникшего желания повторить таблицу умножения. Однако в последнее время что-то изменилось, и секрет, погребенный в течение долгих лет, постепенно вновь стал выходить на поверхность. Вначале незаметно, в виде смутных предчувствий: она шла открывать гостю, который еще только подходил к дому, или, когда раздавался телефонный звонок, заранее знала, кто звонит.

Однажды, проходя мимо соседского дома, где жила одинокая старушка, Мисако вдруг ощутила сильное волнение. Ощущение беды было столь сильным, что она открыла калитку и поспешила на задний двор. Соседка лежала на земле и корчилась от боли: она упала и сломала бедро. Все соседи удивлялись счастливому случаю, благодаря которому Мисако услышала крик и пришла на помощь, но никто не принял во внимание, что уловить от калитки слабый голос женщины из дальнего конца сада просто невозможно. Мисако же, со своей стороны, больше всех хотела верить, что ей это все-таки удалось.

Тем не менее до сих пор отрицать очевидное можно было сравнительно легко. Теперь же, после жуткого видения с Хидео и незнакомкой… Мисако стиснула зубы. Вот почему муж так равнодушен к ней в последнее время!

— Будь он проклят!

Слова вырвались сами собой. Она испуганно зажала рот рукой. Буря за окном внезапно показалась ей союзницей: свекровь в таком шуме ничего не расслышит, даже если постарается. «Будь он проклят!» — повторила Мисако, не отнимая руки. Как бы ни расстраивала ее мысль о возобновившихся видениях, она нисколько не сомневалась: сцена, возникшая перед глазами, соответствовала действительности. Хидео провел ночь не в офисе, а в гостинице для любовников с какой-то женщиной. Как могли его привлечь такие отвратительные ноги? У Мисако ноги совсем другие, стройные и изящные.

Легкая дробь дождевых капель по крыше пробила сигнал к отступлению. Гроза заканчивалась. Из-за перегородки донесся храп. Скоро рассвет, и в храме, должно быть, вот-вот ударит утренний колокол. Мисако тихонько открыла раздвижную дверь спальни и на цыпочках спустилась по лестнице в ванную.

Кафель обжигал холодом босые ноги, но вода в закрытой кадке еще сохранила тепло. Мисако сбросила спальное кимоно и присела перед низким зеркалом, чтобы заколоть повыше густые волосы, ниспадавшие на плечи. Овальное личико, большие глаза, красные и припухшие… Вид собственных глаз, посаженных глубже, чем обычно у японцев, как всегда, огорчил ее. Школьный учитель однажды заметил, что Мисако могла бы сойти за филиппинку, а ей вовсе не хотелось походить на иностранку.

Она собрала волосы в аккуратный пучок на затылке, потом набрала деревянным ковшиком воды из кадки и вылила себе на плечи, блаженно впитывая тепло застывшим телом.

В соседнем квартале монах в черной клеенчатой накидке не спеша пересекал храмовый дворик. Крупные капли дождя сыпались на землю, разлетаясь брызгами. Монах вскарабкался по узкой лесенке на крытую башню-звонницу и подошел к большому бронзовому колоколу. Откинув капюшон с выбритой головы, он слегка дотронулся до тяжелого бруса, висевшего рядом с колоколом, и сверился с наручными часами. Еще минута. Монах склонил голову и начал молиться.

Мисако присела на деревянную скамеечку и принялась тереть руки и плечи грубой мочалкой. Струйки мыльной воды стекали между маленьких грудей и по бедрам.

Время. Монах качнул брус и ударил в колокол, возвещая новый день. Заунывный печальный стон разрезал дождливую серость утра и разнесся по саду.

Мисако подняла голову и улыбнулась. С тех пор как она себя помнила, звон колокола был ее самым любимым звуком, его напев успокаивал боль и приносил в душу мир. Она закрыла глаза и прислушалась. Но приятное чувство длилось лишь до тех пор, пока она не начала намыливать ноги, сразу вспомнив женщину из видения.

В то самое время, как Мисако сидела, погрузившись в теплую воду и горестные раздумья, ее дед медитировал в буддийском храме в северной префектуре Ниигата. Когда на рассвете молодой монах ударил в массивный колокол, в маленьком городке Сибата стояла ясная погода. Мощный звук пронизал утренний воздух и деревянные стены домов, тревожа сознание дремлющих горожан.

Звон достиг и кельи настоятеля, однако не его слуха. Во время медитации сквозь запертые двери разума ничто не могло проникнуть. Первый утренний свет протянулся яркой блестящей лентой от небольшого высокого окошка, но священник не замечал, как лучи медленно движутся по пожелтевшим татами, разбавляя полумрак призрачным сиянием.

Старик настоятель сидел скрестив ноги, большие пальцы сложенных на коленях рук плотно прижимались друг к другу. Темно-желтая лысая голова торчала из нескольких слоев черного кимоно, как у древней черепахи из слоновой кости, выглядывающей из панциря. Невидящие закрытые глаза были обращены к парадной нише токонома, в которой покоился ящичек, обтянутый белым шелком, и потрепанный свиток с изображением Будды на блекло-голубом облаке. Звон колокола замер в отдалении, а священник продолжал сидеть, словно безжизненная фигура на старинной бурой фотографии. Прошло несколько минут, прежде чем он открыл глаза и расцепил руки. Решение было принято.

— Разве возрасту не положены привилегии?

Слова, произнесенные шепотом, повисли в сумрачной пустоте, будто адресовались духам предшественников настоятеля на высоком посту. Лица с портретов давно умерших предков молча взирали с высоты потускневших от времени стен.

Уже почти месяц урна с человеческим прахом находилась в его келье. Это было неслыханно, и оба молодых священника то и дело шушукались за спиной настоятеля. Накануне один из них, Тэйсин, нервно потирая пухлые руки, умолял перенести наконец урну в помещение за алтарем.

— Пускай постоит еще день-другой, — ответил старик. — Я хочу, чтобы прах был здесь, мне нужно подумать. День-два, не больше.

— Но что еще мы можем сделать? — не понимал Тэйсин. — Кремация прошла по всем правилам, должные молитвы прочитаны, уважение душе погибшей оказано. Неопознанные останки…

— Да-да, верно, — нетерпеливо кивнул настоятель, жестом отпуская подчиненного.

Останки были обнаружены в бурном августе 1964 года, когда мощный тайфун и небывалые ливни опустошили округу. Наводнения и оползни привели к многочисленным жертвам. Раздувшаяся от дождей река разбилась на множество мощных потоков, которые вгрызались в берега, размывали и уносили с собой ослабевший грунт. Жидкая грязь растекалась повсюду, хороня под собой почти созревший урожай риса, разрушая мостовые, переворачивая автомобили и затопляя дома.

Путь разрушения пролег от реки через некоторые кварталы города, захватив, в частности, и территорию музея, бывшего поместья Симидзу, принадлежавшего феодальным правителям из рода Сибата. За последние три сотни лет величественный особняк и сад в старом киотском стиле успели повидать немало войн, смут и землетрясений, пережив поочередно периоды расцвета, заброшенности, полного запустения и бережной реконструкции. Буря 1964 года принесла новые беды, покрыв все вокруг толстым слоем ила.

На второй день после бури господин Сайто, директор музея, стоял на веранде, слушал завывания ветра в разбитой крыше усадьбы и печально качал головой, обозревая разрушения. Ужасно. После стольких лет реставрации все придется начинать сначала.

Цепкий бамбук легко перенес бурю, но древние сосны ветер вывернул из земли и опрокинул в садовый пруд. Вздыхая, директор отдавал распоряжения, инженер делал отметки в блокноте. Очистку территории следовало начать именно с пруда, превратившегося из произведения искусства в бурлящую грязную клоаку.

Пруд наполнялся из широкого ручья с хорошо укрепленными берегами, который протекал вдоль южной стены сада. Свежая вода, подаваемая по трубе, стекала по нескольким живописно расположенным камням, образуя небольшой водопад. Жидкую глинистую массу, наполнявшую теперь водоем, предстояло откачивать до тех пор, пока на поверхности не покажутся мусор и обломки, принесенные наводнением, чтобы можно было аккуратно достать их, не поранив тех декоративных рыб, которым удалось уцелеть. Часть ила с лужаек предполагалось счистить лопатами в тот же пруд и дать осесть на дно, а затем постепенно вновь наполнить его водой. Пострадавшей травой и мхом должен был заняться мастер-садовник из Киото, который прежде руководил работами по реконструкции сада.

С трудом вытаскивая резиновые сапоги из топкой грязи и перелезая через поваленные деревья, директор добрался до пруда и остановился на берегу. Рабочий опускал в большой пластиковый мешок очередную мертвую рыбу, красного карпа ценной породы. Мусора в пруду оказалось удивительно много, в основном пивные бутылки и всевозможные жестянки. Отдельно от общей кучи лежали старая соломенная сандалия и грубо обработанный кусок дерева, похожий на обломок старинной лодки.

— Обувь и предметы из дерева не выбрасывайте, — распорядился директор. — Вынесите только мусор, а все, что может иметь историческое значение, оставьте. Если будете сомневаться, показывайте мне. А еще я хочу точно знать, сколько погибло карпов.

Неделей позже вздувшийся гофрированный шланг насоса начал откачивать илистую массу. Широкая проволочная решетка отгораживала более глубокую часть пруда, где скопились выжившие рыбы. Через каждые два часа насос выключали, чтобы проверить результаты.

Во время одной из таких остановок перепачканный в глине рабочий подошел к директору и почтительно протянул ему что-то завернутое в мешковину.

— Простите, Сайто-сама, по-моему, вы должны первым на это взглянуть.

Директор стащил с руки грязную перчатку и принял сверток. Внутри оказался потемневший человеческий череп.

— Где вы его нашли?

— Под каменным мостом. Там воды едва по колено. Я думал, это рыба, и подцепил лопатой.

Сайто задумчиво повертел череп в руках.

— Интересно… Покопайте там вокруг, может, найдете еще что-нибудь от этого бедняги, — произнес он с ноткой волнения.

Директор музея уже давно осаждал руководство префектуры Ниигата просьбами объявить усадьбу Симидзу памятником культуры особого значения. Если найденные останки представляют историческую ценность, они станут важным дополнительным аргументом.

— Ничего удивительного, — добавил он, глубокомысленно кивнув, — учитывая, свидетелем скольких событий был наш сад.

Новость быстро разнеслась по всему поместью, немало способствовав поднятию духа очистной бригады. Перерыв на чай прошел куда оживленнее, чем обычно. Директор поставил копать под мостом еще одного человека и сам осматривал каждую лопату поднятого грунта. К концу дня на соломенной циновке у пруда лежала уже целая куча человеческих костей. Общая работа почти застопорилась — все только и делали, что обсуждали находку.

— Похоже, все, — объявил наконец Сайто.

— Для мужчины костей что-то маловато, — покачал головой один из рабочих.

— В те времена люди были мельче, — возразил другой. — Тем более в грязи пролежал столько, может, скукожился.

— Это дело экспертов, — важно заметил директор. — Скоро мы получим ответы на все вопросы. Ждал столько лет, подождет еще денек-другой.

Раздался общий смех, и рабочие разошлись по домам, спеша поделиться сенсацией с близкими.